Современники - Юрий Николаевич Либединский

В терновом венце революций

Грядет который-то год! —

прочел я в шестнадцатом году в поэме «Облако в штанах».

Это первое легальное издание поэмы привез один студент из Петрограда, и там поверх цензурных точек проставлено было это предсказание прихода новой, неслыханно тревожной и радостной эпохи.

И меня не удивило, конечно, что Маяковский с самого начала революции пошел с большевиками. Направленное против кадетов, язвительное стихотворение о том, как ветром «шляпчонку сдуло с кадета», сразу, как только я прочел его, вошло в мой политический арсенал, я не раз приводил его в политической полемике.

Но, со вниманием и интересом относясь к каждой строчке Маяковского, будучи его постоянным читателем и зная все, что им напечатано, я даже тогда, когда его стихотворения и отдельные образы приводили меня в восхищение, не относился к нему как к своему любимому поэту, каким для меня всю жизнь был Александр Блок.

Чтобы точнее выразить свое ощущение, я должен прибегнуть к сравнению. Стихи Блока словно растворялись в душе моей, — нет, не только в душе, они словно проникали в самую кровь, в дыхание. Точнее выразиться я не могу, именно так: они растворялись в душе и проникали в кровь. Маяковский был нерастворим. Его отдельные строфы, его гигантские образы целиком и сразу укладывались в памяти, и после моего вступления в партию часто бывало, что они являлись наилучшим выражением коммунистического отношения к тому или иному явлению. Я знал, что сам я никогда не смогу выразить это коммунистическое отношение так ярко, как выразил его Маяковский, но я всегда точно знал, что это не мое личное выражение, а присвоенное у Маяковского.

III

После знакомства с Маяковским уважение к нему при одновременном ощущении своего отличия от него, несовпадения с ним еще больше усилилось. Если бы я не писал воспоминаний личного характера, я мог бы об этом ощущении умолчать, тем более что как раз этот период характеризуется все большим сближением моим не только с Маяковским, но и с его друзьями и единомышленниками по группе ЛЕФ.

К тому времени, о котором я пишу, уже сложилась группа ЛЕФ и вышли первые номера этого журнала. При всей своей спорности они были интересны всякому, для кого литература и искусство были делом жизни. Журнал прямо и откровенно каждой строчкой своей говорил о стремлении служить пролетарской революции и советской власти, на нем лежала печать могучей личности Маяковского. В этот период, вследствие постоянного общения с Маяковским, Асеевым, Бриком, Третьяковым, мне стала ясна та роль, которую Маяковский сыграл для всего этого литературного направления.

Придя к футуристам, очевидно, в силу своего творческого сродства с ними, Маяковский в дни Великого Октября и особенно в послеоктябрьскую эпоху представлял среди футуристов ведущее коммунистическое начало. При некоторых уродствах, являющихся пережитками декадентского и формалистического прошлого футуристов, и сам Маяковский и друзья его, как могли, старались деятельно служить пером и кистью революции. Можно назвать хотя бы «Ночь перед Советами» Хлебникова.

Но при этом лефы и Маяковский, признанный их вожак, не в состоянии были полностью порвать с декадентским крылом футуризма, с беспредметниками, ничевоками, со всевозможными разновидностями формализма. И когда в 1923 году ход литературной дискуссии все сильнее сближал нас, молодых писателей, провозгласивших себя пролетарскими, с Маяковским и его друзьями, нам постепенно стала ясна неизбежность и необходимость нашего союза с лефовцами. Одним из условий этого союза с нашей стороны был разрыв лефовцев с декадентским крылом футуризма. То, что нас сближало, было много сильнее того, что нас разъединяло.

Журнал «На посту», так же как и «ЛЕФ», подчеркивал задачу служения художественным словом делу коммунистического воспитания. И мы и лефы вне этого пути не признавали возможности развития и роста советской литературы.

Нас сближало с лефами то, что мы вместе критиковали Воронского, который поддерживал иногда произведения, являвшиеся кривым зеркалом революции. Нас сближала с лефами критика не только затхлой, эпигонской декадентщины, но также и поэтов тогдашней «Кузницы», в творчестве которых мотивы планетарно-космические соединялись порою с упадочничеством.

Одна из встреч с лефами, возможно решающая для нашего сближения, произошла на квартире у Осипа Максимовича Брика, в Водопьяном переулке.

С любопытством и волнением шел я на эту встречу с «футуристами». Я ждал, что самая обстановка квартиры будет необычайна, и от души был поражен тем, что сначала не увидел там ничего футуристического, — обыкновенная вешалка в передней, небогато обставленная столовая, в которой был накрыт чай, и Лиля Юрьевна за столом, приветливо скромная, одетая как-то незаметно, но со вкусом, — опять-таки ничего футуристического! Если и было в ней что-то необыкновенное, так это глаза, карие, яркие, исполненные умного и живого выражения.

И Маяковский, который в этой небольшой комнате казался несоразмерно велик, вел себя совсем не по-«футуристски», как он держал себя на диспутах или в редакции; я отметил, что он с поклоном принял от Лили Юрьевны стакан чая, — сделал это так, как полагалось делать в «приличном обществе».

Впрочем, освоившись, я обнаружил в комнате также и некоторые признаки футуризма. Подсев к столу и подняв голову, я увидел абажур, и сердце мое дрогнуло: «Футуризм!» Абажур был склеен, если не ошибаюсь, из белой вощеной бумаги и представлял собой соединение нескольких, кажется трех, геометрических фигур, таких, какие мы изучали в реальном училище на уроках стереометрии и кристаллографии, — куб, призма, октаэдр.

За столом сидел также Алексей Елисеевич Крученых. Тут я впервые познакомился с автором «дыр-бул-щира», и он, по первому взгляду, тоже показался мне совсем не «футуристическим» со своим моложаво-приглядистым, очень русским лицом, в какой-то провинциальной, чуть ли не с украинской вышивкой, косоворотке. Но когда я вслушался в то, что он говорит, я был вполне удовлетворен: это уже был настоящий футуризм, вполне под стать кубическому абажуру, — педантическое рассмотрение гласных звуков и разделение их на «чистые» и «нечистые».

Впрочем, эти экскурсы, видно, были внове только мне. Маяковский молча отхлебывал чай, Лиля Юрьевна, к которой, похоже, обращался Крученых, отвечала ему вежливой улыбкой, но тоже молчала, — на нее можно было глядеть без конца.

С. А. Родов, пришедший вместе со мной, сразу же прошел в соседнюю комнату, оттуда слышен был его и О. М. Брика громкий разговор. Товарищ, которого мы поджидали, уже пришел, — кто это был, я сейчас не помню, — и мы перебрались в соседнюю комнату. А. Е. Крученых за нами не последовал. В соседней комнате находился кабинет, стен не было