Современники - Юрий Николаевич Либединский

представителем культуры класса, утверждающего законы в нашей стране, я себя считаю пролетарской писательницей, хотя и числюсь в попутчиках. Никакие внутренние разногласия в сфере самой литературы не заставят меня считать себя безответственной (подчеркнуто мною. — Ю. Л.) не только за советскую литературу, но и за политический строй страны, гражданство которой я приняла».

Да, Лидия Николаевна стала советской гражданкой не потому, что оказалась на территории, охваченной социалистической революцией, она сознательно приняла это гражданство, и так сознательно и ответственно она прожила всю свою жизнь.

Ее положение было нелегкое. Признавая себя пролетарской писательницей и высказывая в творчестве идеи пролетариата, «утверждающего законы в нашей стране», поддерживая постоянную дружбу с пролетарскими писателями, она всегда критически относилась к РАПП и не вступала в нашу организацию. Будучи формально беспартийной, она по духу была коммунистом, и некоторые писатели, для которых «беспартийность», была формой ограждения себя от партии, порою косились на нее. Но сбить эту маленькую женщину с позиции, занятой ею, было невозможно.

Потому мало кто в литературной среде оказался в такой степени подготовленным к принятию постановления партии о ликвидации РАПП. После этого постановления Л. Н. Сейфуллина стала одним из активных борцов за сплочение нашей литературы, за социалистическое единство ее, о чем можно судить по ее выступлениям на Первом Всесоюзном съезде писателей и после съезда.

Лидия Николаевна всегда близка была партии. Но ей были свойственны некоторые интеллигентские предрассудки, затруднявшие ее вступление в партию. За годы первой пятилетки она и по взглядам и по деятельности своей в литературе стала коммунисткой Мы не раз говорили с ней о вступлении в партию — она слишком высоко ставила звание члена партии и считала себя недостаточно для этого подготовленной.

Вскоре после войны она просила у меня рекомендацию в партию, и я, да и не я один, писатели много старше меня по партийному стажу (могу назвать В. М. Бахметьева), с охотой дали ей рекомендации. Верно, они хранятся где-нибудь в ее архиве.

Не будучи формально в партии, Лидия Николаевна вела себя как член партии — об этом свидетельствуют ее записные книжки, дневниковые записи и стенограммы ее выступлений, особенно за время войны.

Зимой 1941—1942 года мы собрались в Московском Доме литераторов отпраздновать двадцатилетие литературной деятельности Лидии Николаевны. Я работал в то время в газете «Красный воин» Московского военного округа и находился на казарменном положении, потому долгое время не был в нашем Доме.

Сурово выглядели заиндевевшие стены погруженного в полутьму большого зала. Почти все московские писатели были в эвакуации, а те, что пришли на юбилей, были, как и я, в солдатских шинелях.

Мы собрались в углу зала, у горящего камина, куда по мере надобности подбрасывали дрова, и огонь, вспыхнув, освещал сосредоточенные и торжественные лица.

Мне запомнилось прочувствованное слово Емельяна Ярославского, старого друга Лидии Николаевны — еще с Сибири, так много сделавшего для политического роста писательницы. Немного нас было, но каждый сказал хоть несколько слов, и в те дни, когда немцы еще находились на подступах к Москве, каждое слово звучало весомо, крепко. В лице Л. Н. Сейфуллиной мы чествовали борца против фашизма, неоднократно выступавшего с международной трибуны, писательницу-патриотку, еще на заре советской власти сказавшую верное слово о советском строе, о революционном народе и его интеллигенции и на всю жизнь оставшуюся верной этому слову.

IV

Бывало, что мы не виделись месяцами, годами… Но я знал, что в тяжелый момент Лидия Николаевна сама, без зова, позвонит, скажет слово ободрения, участия. Случалось, и она обращалась ко мне за советом. Ее порою ставили в тупик самые незамысловатые житейские обстоятельства — просроченный договор, запутанные отношения с издательством. Мне всегда было дорого это ее доверие. Я не могу похвастать практическим здравым смыслом, но Лидия Николаевна всегда говорила:

— Я знаю, ты все по правде скажешь…

И я давал ей советы, как быть, когда пьеса, уже принятая театром, самой не нравится, или как отчитаться в творческой командировке, из которой не удалось ничего привезти.

Вскоре после войны я зашел как-то к ней на дачу. Что-то изменилось за последние годы в обстановке ее жилья, оно утратило былую женскую уютность. Казалось, что здесь в аккуратности и чистоте живет, занятый своими строгими мыслями, юноша.

— Над чем ты работаешь, Лида? — спросил я ее.

Она ответила грустным и насмешливым взглядом.

— Ты хочешь спросить о другом: почему я так прочно исчезла с книжных витрин? — сказала она, безбоязненно вскрывая корень той глубокой тревоги, которую я чувствовал за нее, и выразив ее гораздо более остро, чем хотел бы я.

— Пожалуй, речь можно вести только о витринах книжных магазинов. На библиотечных книжных полках ты угнездилась прочно, навсегда… — ответил я.

Она, улыбаясь, кивнула, задумалась.

— Нам всем, нашему поколению, легко было начинать, — сказала она. — Мы чудовищно много нового принесли в литературу и рассказали об этом, ни о чем не задумываясь, как бог на душу положит. Ведь верно? Знаешь, — оживленно говорила она, — не похвали меня Феоктист Березовский за газетный фельетон, так я бы, пожалуй, «Четыре главы» — свою первую повесть — не взялась бы писать. А по этой повести мой голос впервые услышали читатели. А «Правонарушители»? Ведь это написано сразу набело, в тексте попадаются такие выражения: «три мальчишки отобрал, четыре девчонки»… Что за тарабарщина? А сейчас сгоряча поставишь восклицательный знак, а через час прочтешь и вычеркнешь, да еще подумаешь, чем его заменить — точкой или запятой…

Эта борьба за повышение мастерства нашей литературы, которой она отрывочно и полушутя коснулась в разговоре со мной, была постоянным предметом ее размышлений и бесед. Сейчас, когда после смерти Л. Н. Сейфуллиной вышли из-под спуда все ее скрытые в дневниках и записных книжках мысли и когда мы можем сопоставить их с ее уже опубликованными статьями, вся душа писательницы предстала перед нами в ее правдивой и строгой красоте.

Это была счастливая жизнь. Лидия Николаевна так о себе и пишет: «Я самая счастливая из писателей старшего поколения». И в одной из своих записей она объясняет источник своего счастья, раскрывает самое сокровенное, то, о чем человек обычно не говорит, даже не вследствие скромности или отсутствия правдивости, а потому, что не всякому суждено подняться до философского и морального осмысливания себя, своего жизненного пути.

«В молодости человек часто надеется на то, что сбыться не может. Даже не сбывшись, благодетельны эти надежды. Они помогают молодому существу сопротивляться унынию в самой унылой житейской обстановке.

С годами слабеют эти надежды и остаются в человеческой памяти лишь как воспоминания о многих несбыточных желаниях дерзкой юности.