Современники - Юрий Николаевич Либединский

видно из-за множества книг, расставленных на полках. Книги навалены были на столе, на стульях и креслах. Я с почтением вспомнил тогда, что О. М. Брик был одним из деятельных членов ОПОЯЗа — общества изучения поэтического языка, основанного в Петрограде и близкого к ЛЕФу. О деятельности этого общества я имел тогда представление самое смутное, но относился с уважением к этому собранию ученых мужей.

По прошествии около сорока лет трудно вспомнить, о чем шла речь именно на этой встрече, тем более что таких встреч было несколько. Но на всех этих встречах доминирующую роль играл Маяковский. Его мягкость и — даже странно сказать — некоторую робость словно рукой снимало, едва он оказывался в кабинете. Голос его рокотал так же, как если бы он был в Политехническом музее, где я еще до знакомства несколько раз видел его с галерки, или в редакции «Молодой гвардии». Он делал два шага и с одного конца комнаты переносился на другой. Порою говорил Брик, в высказываниях его проявлялся свойственный ему логически цепкий, склонный к уточнениям ум. Сказав несколько фраз, он неизменно поворачивался к Маяковскому, отыскивал его своими живыми, блестящими глазами, и Маяковский кивком подтверждал сказанное. Маяковский говорил примерно следующее:

— Вам грозит опасность подпасть под влияние эпигонства литературного, и мы хотим вам помочь. Вы говорите, что мы попутчики по отношению к вам. Все это глупости! Мы вас рассматриваем как наиболее коммунистическую силу литературы и хотим помочь вам оформиться в художественном отношении. Пролетарская литература должна быть не только в идейном отношении коммунистической, но мы должны быть новаторами и в отношении формы.

Конечно, взгляды Маяковского на «формальное» новаторство были во многом для нас неприемлемы. Но при заключении союза мы пришли к соглашению ставить в основу наше политическое единство, продолжая спорить по вопросам специфики искусства.

Семен Абрамович Родов, наш тогдашний лидер, требовал, чтобы ЛЕФ отказался от сотрудничества с Пастернаком и Шкловским. Стихи Пастернака я уже читал и, должен признаться, не понимал их. О Шкловском же я не имел никакого представления, но охотно доверял своему старшему товарищу и единомышленнику, который пугал нас Шкловским, точно букой.

Голос Маяковского, отстаивавшего своих товарищей, заполнил всю комнату, — казалось, что в ней стекла дребезжали, отвечая его раскатам. Он называл своих друзей по именам. О Шкловском он сказал: «Я сам не согласен со многим, что говорит Виктор. Но даже его спорные утверждения способствуют развитию литературы…»

Посещение квартиры на Водопьяном для меня, тогда еще неискушенного в вопросах литературы, явилось чем-то вроде перелистывания интересного литературного справочника.

Бывая на Водопьяном, я заставал там Н. Н. Асеева, Третьякова, Незнамова, а также Г. О. Винокура, и эта встреча особенно запомнилась мне, потому что я уже знал и высоко ценил работу Г. О. Винокура «О языке Ленина», опубликованную в журнале «ЛЕФ».

Так был заключен этот союз, — общую декларацию подписали со стороны ЛЕФа Брик и Маяковский, со стороны МАПП — Родов и я.

Союз этот вовсе не имел только декларативного характера — Брик и Шкловский стали вести семинары по прозе в группе «Молодая гвардия». Маяковский во время своих многочисленных поездок по России неукоснительно связывался с местными организациями пролетарских писателей, — о помощи, оказанной им молодым поэтам и об их дружеских с ним отношениях написано достаточно много.

Иногда Владимир Владимирович заходил на Покровку, 3, в общежитие молодых писателей. Там получил комнату секретарь редакции журнала «ЛЕФ» Незнамов. Маяковский заходил к нему по делам редакции.

Незнамов жил в странной комнате, где окна всегда были завешены и всегда горел электрический свет. У Петра Васильевича были воспаленные веки, а ресницы почти отсутствовали; глаза его всегда сохраняли веселое и независимое выражение. Скромный, вежливо-ласковый, он был старше нас всех, живших в общежитии, и, как говорили молодые поэты, «понимал стихи». Он носил какой-то кургузый пиджачок и, делая покупки, выбегал иногда на улицу, накинув пиджак прямо на нижнюю рубашку. Быстротой и юркостью движений, самой формой своей головы, на которой редкие волосы были всегда приглажены, а также выражением глаз, всегда любопытствующих, он походил на ящерицу.

При Маяковском он запомнился мне, как деталь при памятнике, и я не мог вообразить, в какие грозные дни нам еще предстоит встретиться.

IV

Со времени заключения союза между ЛЕФом и МАПП Маяковский стал посещать наши конференции и совещания.

Этой понятно. Актив МАПП состоял из членов наших литературных кружков. Среди них было много молодых рабочих, политически передовых, сознательных и очень восприимчивых к поэзии. То же следует сказать и о пленумах РАПП, на которые писатели-рапповцы съезжались со всей России.

Тогда верхнюю одежду на вешалку не сдавали, и мне запомнился Маяковский в пальто, с папиросой в углу рта, — он стоит в дверях зала, выражение лица непроницаемо-серьезное. Иногда он садится неподалеку от дверей, чтобы легче было уйти.

Маяковский часто выступал перед нашей аудиторией. В полном собрании сочинений напечатаны некоторые — далеко не все — его выступления, и мне нет нужды их здесь пересказывать. Он до хрипоты, до бешенства спорил с конструктивистами, с которыми МАПП несколько позже также заключила союз. Он подвергал критике своего друга Мейерхольда, дав замечательный анализ двух сторон — революционной и реакционной — в развитии этого большого деятеля советского театра. Маяковский постоянно критиковал нас, но всегда изнутри пролетарской литературы. Он говорил нашим поэтам: «Тянетесь в хвосте! Повторяете «Кузницу»!»

Оглядываясь сейчас в прошлое, я должен сказать, что Маяковский старался установить возможно более тесные, дружеские отношения с журналом «На литературном посту». Он негодовал, когда там печатались, с его точки зрения, неправильные статьи, приходил в редакцию, стучал палкой и произносил громовые слова.

Бывало, что он приходил в редакцию «На литературном посту» или «Октября» и прочитывал свое последнее стихотворение. Но не только свое, — он прочел нам одно из стихотворений Михаила Светлова. И всегда очень серьезно выслушивал то, что мы говорили.

Да и в редакции «На литературном посту», вопреки тому, что позднее говорилось и писалось, к нему относились дружески.

Вот в насквозь прокуренной и потому кажущейся особенно наэлектризованной атмосфере редакции рождается очередная тема будущей карикатуры Кукрыниксов.

Архангельский, постоянный сотрудник редакции, поэт-сатирик и знаменитый пародист, не поднимая глаз, бормочет своими тонко вырисованными, иронического склада губами последнее стихотворение поэта из группы «Перевал»:

Хорошо это счастье… поплакать

Над могилкою русской души…

Архангельский тут же забавно и не совсем прилично переиначивает эту строфу, вызывая взрыв хохота и одобрения: очередная тема карикатуры Кукрыниксов найдена! Сам Архангельский не смеется, он даже глаз не поднимает, но смех присутствует в самом складе