Современники - Юрий Николаевич Либединский

Однажды он на неделю или на две исчез из редакции. Появился с обветренным и облупившимся лицом.

— Комсомол послал в деревню… — объяснил он свое исчезновение. — Слушай, Юрий, мне нужно посоветоваться по этическому вопросу, выйдем в коридор…

Стоим у подоконника, лицо Артема выражает недоумение и обиду.

— Понимаешь, сосед мой по общежитию тоже комсомолец… Ну, всегда жили дружно… А как только я уехал, он жене проходу не дает. Что делать, а? Писать кляузы, ты знаешь, что я не люблю. Очень хочется морду ему набить…

Я невольно взглядываю на внушительный кулак Артема, уже приведенный в боевую готовность.

— Нет, нет, Артем, — быстро говорю я, — это уж действительно будет неэтично…

— А приставать к жене товарища, да еще когда он исполняет комсомольское поручение, этично? — сумрачно спрашивает Артем.

— Я его не оправдываю. Но ты сразу сам попадешь в положение обвиняемого… И потом — я ведь знаю твою жену, она тебя любит. Ведь он от нее ничего не добился, верно?

— Это верно, — говорит он, и хмурые складки на лице его расходятся, выступает широкая, какая-то детская улыбка. — Так как же быть?

— Предать забвению. Мелочь…

— Верно. Мелочь.

После того как создан был журнал «На посту», который начал острую полемику с редактором «Красной нови» Воронским, Артем Веселый и с ним ряд других молодых писателей ушли в группу «Перевал» при «Красной нови». Но «Перевал», где наряду с подлинно революционными молодыми писателями группировались литераторы с упадочническими и реакционными взглядами, не устраивал Артема, и он ушел в ЛЕФ, к Маяковскому. И не случайно ушел. Он, как и Маяковский, занят был поисками новой формы в литературе. Но взгляды ЛЕФа по вопросам художественной прозы оттолкнули Артема своей рационалистической сухостью.

Правительство предоставило молодым писателям прославленное впоследствии Михаилом Светловым общежитие на Покровке, 3. Каждый из нас, молодых писателей, получил по комнате, — это была по тем временам роскошь! Артем перевез туда своих простых и славных родителей, зажил по-семейному. Мы стали соседями по квартире.

Артем, прочитав мою первую повесть «Неделя», — насколько мне помнится, я сам подарил ему ее, когда она в конце 1923 года вышла отдельным изданием, — пришел ко мне в комнату. Книга была у него в руках, на лице выражение умственного напряжения, раздумья.

— Не понравилось? — спросил я.

— Читать интересно, а все как-то не так.

— Почему не так? Что неверно?

— Погоди, ты не сердись… Все верно, — видно, что ты сам это испытал, видел… Я это знаю все. Но как-то не с той стороны берешь. Понимаешь, за это время вся Россия кровью умылась, каждый уголок…

— Но ведь я именно об этом и писал.

— Показано как-то не так. Надо, чтоб жизнь, самая обыкновенная жизнь, была видна. Во всей своей правде.

— А разве не видна?..

— Не могу я тебе объяснить. Литературности у тебя много, что ли… Вот я напишу вещь, тогда ты увидишь; это будет ответ твоей «Неделе»… — несколько угрожающе сказал он. — Тогда поговорим!

Я с нетерпением стал ждать.

Иногда Артем появлялся в моей комнате.

— Юрий, я пришел к мысли, что запятая — это совершенно излишний знак.

— Что ты только говоришь, Артем? — пугаюсь я. — Ведь сложносочиненное предложение…

— Сложносочиненное… — насмешливо произносит он и уходит.

Проходит еще несколько дней снова появляется Артем.

— И точки тоже не нужны… — говорит он вместо «здравствуй».

— Но ведь тогда просто нельзя ничего понять будет. Ну, представь себе телеграмму, — и то не всегда догадаешься, что в ней написано. А если таким телеграфным способом написать целый роман…

— Не то ты говоришь. А заглавные буквы? Разве они не заменяют точки? Понимаешь, чего я хочу? Я хочу, чтобы сами слова говорили, чтобы они голосом пели и сверкали живыми красками, чтобы не было никакой этой книжности, а лилась живая речь! И я добьюсь этого!

Он работал много и неустанно, снова и снова возвращаясь к написанному. Свою повесть «Реки огненные» он знал наизусть и огромными кусками читал ее нам, закрыв глаза, неторопливо, с выражением. Иногда в том месте, где ему самому нравилось, он открывал глаза и усмехался. На первом плане этой повести были два совершенно разложившихся после гражданской войны удальца матроса, возвращающиеся к себе на корабль. Их похождения, довольно мерзкие, кончались моральным и политическим крахом, их прогоняли с родного корабля, где их сменяли дисциплинированные и выдержанные комсомольцы.

Артем недавно вернулся после службы во флоте и сам принадлежал к таким комсомольцам. Мораль у повести была правильная. Но молодые военморы получились у него скучноваты, а обе отрицательные фигуры были написаны с большой жизненной силой, и язык, на котором они изъяснялись, при некоторой нецензурности, был яркий и выразительный. Чувствовалось, что автор любуется своими отрицательными героями, и это любование, вопреки правильной морали, передавалось читателю.

Автора хвалили за талантливость, порицали за склонность к анархизму и за нецензурности. Но Артем уже работал над новыми произведениями, «Реки огненные» остались позади. Он не только писал, он не переставая по-своему, не по-школьному, а по-писательски, изучал литературу. Заходя к нему, я заставал его за чтением классиков, то русских, то иностранных.

Не довольствуясь сокровищами народной речи, собранными им за время революции, он взялся за словарь Даля. Иногда он приходил ко мне, большой, круглоголовый — он рано начал лысеть и брил наголо свою большую голову. Косой ворот рубашки расстегнут, видна загорелая шея. Он делился своими соображениями о языке, всегда интересными и самобытными, — их нужно было бы записывать.

Порою Артем «чудил». Зайдя к нему, можно было увидеть, что на одной из стен его комнаты развешаны страницы, образующие одну из глав от начала до конца. С таким расчетом, чтобы видеть сразу все страницы, Артем сидел на полу, всматривался, раздумывал… Порою он вставал и на одну из страниц вносил исправление — что-то вычеркивал, что-то вписывал, иногда что-то переносил с одной страницы на другую. Он работал над каждой главой, подобно тому как работает над композицией картины живописец: ему хотелось, чтобы вся глава сразу была перед его глазами.

Стремясь приблизить свою работу к работе живописца, Артем мечтал, чтобы каждая глава его нового романа была издана на цветной бумаге — новый цвет в соответствии с содержанием каждого раздела. Разделов будет семь, по цветам радуги. Он сердился, что полиграфисты отказывались исполнить подобного рода прихоть, и тешил себя тем, что печатал свои рукописи на цветной папиросной бумаге: один раздел — на розовой, другой — на малиновой, третий — на зеленой. Совсем плохо приходилось тем разделам, которые