Современники - Юрий Николаевич Либединский

Однажды он пришел ко мне очень мрачный и сказал, что совсем бросает писать художественные произведения.

— Прочел «Мадам Бовари» Флобера, там все вперед написано. Лучше ведь не напишешь?

Но он не мог не писать. Пережитое и наблюденное в первые годы революции бродило и требовало выражения.

— Юрий, я написал вот…

Со времени нашего разговора о «Неделе» прошло едва ли не два года, но я понял, о чем говорит Артем.

Это были гранки какого-то альманаха, я тут же кинулся их читать.

Да, Артем исполнил свое обещание. Хорошо мне знакомый провинциальный город, город «Недели», вставал передо мной как живой. Но показан он был действительно с какой-то совсем другой стороны. Артем увидел в нем совсем других людей, но я чувствовал, что именно в этом городе живут и мои герои, и, бродя по знакомым улицам и входя в учреждения, я недоумевал, что не встречаю их, — мне казалось, что именно они определяют лицо города. А порою на меня вдруг веяло «Неделей»:

«Из словесной мякоти многочисленных докладов выпирали ребра задач, а задачи были огромны и просты: выкачать восемь миллионов пудов хлеба и перебросить его в центр; организовать городские низы; из глубины уезда вывезти к линии железной дороги полтораста тысяч кубов дров; потушить разгоревшийся тиф, углубить классовое расслоение деревни, провести всяческие мобилизации…»

Да, да, это моя тема, тема «Недели», но почему она у Артема так конспективно свернута и лишена поэзии той эпохи?

Я молча вернул гранки Артему.

— Ну как? — спросил он, вопросительно вглядываясь в мое лицо.

— Все-таки не то, — ответил я. — Хорошо, даже нравится, но не то.

— То есть как же не то? Как раз то, чего у тебя нет.

— Да, многого, что есть у тебя, у меня нет. Но у тебя не дано то организующее, исходящее от партии начало, без которого характеристика эпохи выглядит неверно.

— Трескотни политической не хватает, так, что ли?

— Не трескотни, а поэтического выражения эпохи…

Мы помолчали.

— Похоже, что у тебя конец еще не написан… — добавил я.

— Это верно. Я еще не кончил. Понимаешь, разрастается, и нет предела! Будет называться «Россия, кровью умытая»… — сказал он раздельно.

«Почему нет предела? — подумал я. — Мне только потому и удалось закончить «Неделю», что я поставил предел своему замыслу».

Когда я, уже в настоящее время, впервые от начала до конца прочел весь роман «Россия, кровью умытая», ощущение беспредельности было основным и преобладающим. Это ощущение охватывает читателя с первой же страницы, с описания начала первой мировой войны.

Широко охватывает автор эпоху, и потому ощущение широты, многоголосости, ощущение жизни народа, переживающего важнейший исторический перелом, не покидает вас до последней страницы романа.

Художественная память автора поразительна. Порою кажется, что он ставил на площадях и базарах, на вокзальных перронах, в окопах и теплушках фонограф или магнитофон. Так, в толпе, провожающей рекрутов, мы вдруг слышим рыдающие голоса:

«— Не вино меня качает, меня горюшко берет…»

«— Ух… Лучше бы я камень родила, он бы дома лежал!» — только материнское горе может исторгнуть из души такой вопль, только чуткое ухо художника может подхватить такую метафору!

Бывало, в первые месяцы нашего знакомства, глядя на Артема, я с недоумением думал: «Что за охота была этому мрачному парню избрать столь не соответствующий его натуре псевдоним? Какой он Веселый? Скорее угрюмый…»

И только сейчас, перечитав «Россию, кровью умытую», понимаю, как верно выразилось в этом псевдониме основное устремление творчества писателя. И дело тут, конечно, не только в комедийном окончании забавной истории с «солдатскими голосами», истории, которая приводит к серьезной мысли, что большевики, настоящие революционеры, разрешают насущные, стоящие перед народом задачи не с помощью машины голосования, а путем революционного действия. Весь роман «Россия, кровью умытая» проникнут усмешкой, которая имеет множество оттенков. В истории с учредительской урной присутствует политическая сатира, в изображении психологии белогвардейцев — сарказм. Даже в эпических картинах, показывающих возвращение солдат после демобилизации, мы слышим затаенную усмешку автора.

Одно из последних изданий романа «Россия, кровью умытая» иллюстрировал художник Даран, друг и земляк писателя. Дарование художника настолько родственно дарованию писателя, что порою кажется, будто проза Артема Веселого и рисунки Дарана написаны одним и тем же пером, что все тот же художник от слов переходил к рисунку, и на той же странице, где описан разговор Максима Кужеля с женой, тонким и точным штрихом нарисован уже помывшийся в бане, чистенький, словно облизанный Максим. На столе дымит самовар, стоит на этот случай припасенная бутылка. Максим вслух читает свой заветный листок газеты. Это большевистская «Правда». И какое соединение нежности, жадного внимания и восторга передал талантливый художник на лице жены Максима! Но я ведь упоминаю здесь всего лишь об одном рисунке, а они сопровождают весь текст. В своей совокупности они не только иллюстрируют роман Артема Веселого, но являются также и ценным художественным альбомом, дающим ряд верных картин из истории гражданской войны. Я не ставлю себе целью критический разбор романа «Россия, кровью умытая» — моей задачей было дать портрет писателя, друга молодости, и задачу эту я выполняю. Но мне хочется подчеркнуть, что в том споре, который мы в юные годы вели о поэтическом изображении организующего партийного начала революции, я не считаю себя побежденным. Мне представляется, что образы, подобные Клычкову или Левинсону, не случайно отсутствуют в живой и яркой картине, написанной Артемом. Но, критикуя существенные недостатки, имеющиеся в произведениях Артема, мы не должны забывать и то драгоценное и неповторимое, что принес он и только он.

Шли годы. Артем написал роман «Гуляй Волга» — историческое повествование о Ермаке, свидетельствующее о том, что, постоянно совершенствуясь в овладении русским народным языком, Артем досконально и вдумчиво изучил ушедшую в прошлое славную эпоху истории народа русского. Прочитав «Гуляй Волга», я впервые подумал о том, что в самом таланте Артема, в его эпическом размахе, драматизме и живописности, есть что-то роднящее его с великим художником Суриковым.

Даже в самом способе собирания материала к этому роману было сходство с Суриковым — Артем купил лодку и целые месяцы проводил на Волге. Просторы родной реки — Артем происходил из Самары — очевидно, открывали дорогу воображению, уносили в прошлое. Насколько им владела эта тема, можно судить по тому, что младшую дочку свою, родившуюся в то время, он назвал Волгой и, когда ее купали, посмеивался:

— Вся Волга в одном корытце поместилась…

Артем Веселый — настоящее имя его Николай Кочкуров — был добр к друзьям, очень ласков