Современники - Юрий Николаевич Либединский

у-у, это будет замечательная библиотека… — В его словах слышна совсем не обидная, но несомненная ирония. — Да что говорить! Сразу видно, что Фадеев будет большой писатель, это уж вы мне поверьте! — добавляет он серьезно. — Но вы, дорогие литературные вожди, распорядились с ним довольно плохо, — неожиданно говорит он, — должность ему дали высокую, а жильем не обеспечили.

— То есть как это не обеспечили?

— Это ты имеешь в виду комнату в Сокольниках? Это на каком-то там Лучевом просеке? Да ты мне не рассказывай, я Сокольники знаю наизусть. Вот Саша вчера сидел, где ты сейчас сидишь, и смеялся: «Где бы мне, Алексей Иванович, говорит, найти пятак старинной чеканки, чтобы в перчатку положить? А то когда вечером идешь с трамвая на свой седьмой Лучевой, да еще нападет кто…» Да разве он там живет? Он там и не живет совсем! Ну, рассуди сам: молодой человек, только женился, и ее я тоже знаю — красавица, умница. И уж как бы она его ни любила, а в Сокольники ехать ей неохота. У нее в Москве комната, мама. Да ты все эти обстоятельства лучше меня знаешь…

Это, конечно, верно. Обстоятельства жизни Саши Фадеева, мне, конечно, известны лучше, чем ему. Но ему приходят в голову соображения, которые должны бы прийти мне.

— Но ты же знаешь, Алексей Иванович, в Москве жилищный кризис, — говорю я, оправдываясь.

Алексей Иванович глядит на меня все тем же иронически добрым взглядом.

— Вам что ни скажи, вы все объясните. Как же, на то и марксисты! Но, насколько я помню, Маркс учил не только объяснять мир, но и переделывать его.

— Маркс это понимал совсем не в том смысле, как вы говорите…

— Ты меня не учи! Я знаю, ты меня заговоришь. А другу твоему Саше от поучений твоих никакой пользы не последует. Будет он в городе ночевать, а работать ездить к себе в Сокольники. И все это, в конце концов, бродяжья жизнь, а ему при его натуре это совсем не полезно. А я вот имею одно практическое предложение. Ты, конечно, знаешь, что дом этот некогда принадлежал знатным господам?

— Ну как же! — радостно подхватил я. — Он принадлежал двоюродному брату Александра Ивановича Герцена! Его в Москве называли «химиком»…

— Все это я знаю без тебя. И то, что Грибоедов увековечил его в «Горе от ума»: «он химик, он ботаник», — мы как-нибудь на досуге еще поговорим с тобой обо всем этом. А вот известно ли тебе, какие здесь имеются службы? Каретники, сараи, конюшни… Конечно, при ваших планетарных масштабах вам это не известно. А я уже давно присматриваюсь к этим строениям. Потому что мы с моей Татьяной Алексеевной тоже проживаем не ахти как хорошо, и нам на старости лет не мешало бы завести свою квартиру. Меня в Моссовете знают и помнят. И если я попрошу помочь мне переоборудовать одну из этих конюшен или каретников под квартиру, мне, конечно, пойдут навстречу. Но только скучно об одном себе хлопотать, вот я и решил построить квартиру для Саши. Не велика будет квартирка — две комнатки, ну да и то ладно! Вот спустились бы вы с политических высот на грешную землю, ведь наверняка у вас еще есть бездомные писатели…

Скромное строительство во дворе Дома Герцена получило от нас пышное наименование «Свирьстрой». Оно было закончено в 1927 году, и в результате Александр Александрович Фадеев, как обещал Алексей Иванович, получил свою первую квартиру в Москве.

Мы любили слушать, когда Алексей Иванович рассказывал о себе, о своей жизни. С особенным удовольствием он рассказывал о своем детстве, и сейчас я очень понимаю его. Многое в этих рассказах было знакомо нам по «Рыжику». Но особенно были интересны те моменты, в которых проступала подлинная биография писателя, не нашедшая отражения в «Рыжике».

Шимеле Свирский — так звали писателя в детстве — вырос в еврейском местечке, в условиях предельной нужды и нищеты. Если он не умер с голоду, то только потому, что всегда находились добрые люди, по большей части не имеющие к нему никакого отношения и сами достаточно бедные. Шимеле был с детства бездомным бродяжкой, и дорога к образованию и культуре была закрыта перед ним. А между тем его с детства тянуло к знанию и свету.

Его приютил школьный сторож, и ученики старших классов учили его грамоте до тех пор, пока жестокосердые и чванливые руководители училища, несправедливо оклеветав, не выгнали его.

Услужив известному провинциальному актеру Гарину, Шимеле, тогда еще беспризорный, «уличный», как тогда говорили, мальчик, получает у него пропуск в театр и потом поражает своих богатых и бездушных родственников заученными с голоса наизусть монологами из «Короля Лира».

— А ведь история вашего детства, Алексей Иванович, так же интересна, как история «Рыжика».

— Да, интересна… — задумчиво говорит Алексей Иванович. — Теперь, когда жизнь идет к концу, я все чаще думаю о том, что обязательно надо рассказать о самом себе, о своей необычайной жизни. И не только о детстве, а о том, каково приходилось мало-мальски одаренному человеку из народа в старое время. Вот ты уже рот открыл, чтобы назвать мне Горького, но Алексей Максимович — это такая фигура, что в какую бы эпоху он ни родился, он бы свое дело сделал. Максим Горький был один. А вот таких «подмаксимков», как иронически называли нас, было немало. Но ты не случайно вспомнил Рыжика. Правда, почему бы не описать себя?.. А между прочим ты сам бы мог ответить на этот вопрос. Потому что вы, как я вас послушаю, все время толкуете о типичности. Нет, я не хочу сказать, что когда я писал «Рыжика», я исходил из теоретических взглядов на литературу, хотя кое-что уже соображал. Но тут все дело не в соображении, а в творческом инстинкте, который ведет писателя от изображения своей биографии к более широкому охвату жизни. Ты уже знаешь, что обстоятельства сложились так, что страшная, унизительная, беспросветная нужда выгнала меня из еврейского местечка и ввергла в общероссийскую жизнь, которая тоже была и тяжка, и страшна, и унизительна, но совсем не беспросветна — в ней дули свободные ветры. Среди таких же нуждающихся, как я, я стал равным среди равных. А в местечке я был бесправен, как еврей, да меня еще унижали и давили еврейские богачи… Но я отвлекся в сторону… В Сашке Рыжике есть, конечно, и Шимеле Свирский. Но какой-нибудь недалекий читатель, прочитав о Шимеле Свирском, подумает: «Это, может, только еврейскому бедняку плохо жилось в России?» Так нет же! Вот вам