Современники - Юрий Николаевич Либединский

И Алексей Иванович незадолго до смерти написал историю своей жизни. Он написал о том, как на самом дне жизни, усваивая все хорошее и отбрасывая все дурное и преступное, рос будущий писатель. Гонимый голодом и нуждой, он в отрочестве и юности исколесил тогдашнюю Россию от Одессы до Москвы, от Балтики до Средней Азии. В этих-то странствованиях он и набирался впечатлений, которые впоследствии стали основой большинства его книг, в том числе и «Рыжика».

Поразительно, что в этих условиях будущий писатель все же научился читать и прочел много книг. Писать же его научил тюремный смотритель, когда он, спасаясь от нужды и холода, объявил себя не имеющим паспорта и не помнящим родства и был заключен за это в тюрьму. Так в царской России поступали, люди, у которых не было крова и заработка и для которых тюрьма была единственным прибежищем.

«Дорогой Иван Савельич! Вы для меня сделали большое дело. Вы научили меня писать. Никогда этого не забуду. Если когда-нибудь стану писателем, я сочиню про Вас целую книгу. А сейчас припадаю к Вашей руке.

Ваш Безыменный».

В этом письме, первом письме, которое тогда еще безвестный бродяжка написал своему учителю, уже высказывается наивно звучащий, но верный голос жизненного призвания. И этот голос неустанно звучал в душе будущего писателя и вел его по верному пути.

В стремлении избавиться от холода Свирский называет своей родиной Среднюю Азию, и его высылают в Ташкент по этапу. Находясь в тюрьме, он записывает свои похождения и читает свои произведения опять же тюремщикам.

Впервые произведение Алексея Ивановича Свирского — стихотворение, посвященное памяти А. В. Кольцова, — было напечатано в Ростове, в местной газете. Там же напечатано его первое произведение в прозе — «Ростовские трущобы», — пользовавшееся большим успехом, окрылившим и опьянившим молодого писателя.

Велики были соблазны писательской жизни, и кто знает, как сложился бы творческий путь А. И. Свирского. Но к этому времени Алексей Иванович встретил и полюбил замечательную женщину, которая стала неизменной подругой его жизни.

Татьяна Алексеевна, петербургская работница, интеллигентная и политически сознательная, встретившись с начинающим писателем, еще не установившимся и малокультурным человеком, и полюбив его, на протяжении всей его жизни помогала его духовному росту, руководила его чтением. Она была первым читателем его произведений и их суровым и доброжелательным критиком. Ее дружеская рука поддерживала мужа, и в минуту уныния он слышал от нее слово бодрости. Каждый раз, когда он готов был сделать фальшивый шаг, она предостерегала его.

После того как Алексей Иванович и Татьяна Алексеевна переехали в Петербург, она ввела молодого писателя, тогда уже довольно известного, в суровый мир классовой борьбы, которую вели питерские рабочие. Она познакомила его с сознательными революционерами, и это оказало влияние на все творчество Алексея Ивановича Свирского.

Пришла Великая Октябрьская революция. Алексей Иванович принимал в ней активное участие, он работал в культурно-просветительных организациях, созданных в первые годы советской власти, он был деятельным членом Московского городского Совета. Уже в советское время написано им много хороших книг, в том числе «История моей жизни».

Эта книга была его последним крупным произведением. В 1942 году, в возрасте семидесяти пяти лет, Алексей Иванович умер. Алексей Иванович. Свирский был одним из тех писателей старшего поколения, чья добрая улыбка и ласка встретили нас, молодых тогда советских писателей, на пороге литературной жизни. Все то, о чем я здесь рассказал, и еще очень многое другое о своей жизни и жизни писателей, живших до революции и благородно трудившихся на пользу народа, услышал я от Алексея Ивановича. Познакомил он меня и с Татьяной Алексеевной, сказав, что всем, что он сделал в литературе, он обязан ей.

В Доме Герцена на Тверском бульваре, в зеленом садике, можно было увидеть Алексея Ивановича с его черными, тронутыми сединой волосами и жгучими черными глазами, а рядом с ним Татьяну Алексеевну, — умный взгляд ее добрых серых глаз запомнил я на всю жизнь.

В чудесной сказке Метерлинка о Синей птице мальчик и девочка — Тильтиль и Митиль — попадают в страну воспоминаний, и их приход заставляет пробудиться их дедушку и бабушку, дремлющих на пороге своего маленького домика. Такими в моей памяти навсегда останутся Алексей Иванович и верная подруга его.

Памяти друга

I

Лето 1923 года было дождливо да крайности, земляника в перелесках Кунцева, где я с семьей своей жил тогда на даче, так и не созрела. Зато грибов было множество, и мы в непромокаемых плащах ходили их собирать.

Я работал тогда в редакции журнала «Молодая гвардия», два раза в неделю ездил на поезде в Москву и каждый раз привозил кипу рукописей, чтобы читать их дома. В такой вот дождливый день взялся я за чтение одной из них. Это была рукопись в буквальном смысле слова — не напечатанная на машинке, а написанная от руки очень аккуратно и старательно, разборчиво и грамотно. Называлась она «Разлив». Фамилия автора мне ничего не сказала.

С тех пор я это первое произведение Александра Фадеева уже не перечитывал, и, пожалуй, лучше всего будет, если сейчас, по прошествии более чем тридцати лет, я напишу о своем тогдашнем впечатлении.

Читая, я все поглядывал за окно, обтекающее дождевыми каплями, видел там кунцевскую, довольно чахленькую, дачную природу. А рукопись рисовала природу необыкновенную — с высоченными кедрами, горами-сопками, долинами-падями и буйной рекой, сокрушительный разлив которой описывался в этой маленькой повести. И люди, о которых рассказывал автор, были под стать природе: сильные и смелые, страстные и правдивые: главный герой — охотник Неретин, из рода землепроходцев, первооткрывателей этого края, и девушка, возлюбленная его. С опасностью для жизни она отправляется на лодке, чтобы предупредить о надвигающемся бедствии.

Конечно, я и тогда заметил некоторые недостатки композиции, стилистические погрешности, но все это покрывалось общим ощущением свежести и силы юного своеобразного таланта.

В этой повести радовало все — и то, что новый писатель еще молод, и то, что он близок к народной жизни и советской современности. При всем своем дальневосточном, «экзотическом» колорите произведение это было по-настоящему русское, а если что-то в нем напоминало Джека Лондона (позднее мы шутливо называли это Сашиным «джеклондонизмом»), то это объяснялось просто тем, что жизнь на Дальнем Востоке дикостью природы и суровостью