Современники - Юрий Николаевич Либединский

грозные дни Великой Отечественной войны. В составе одной из рот Краснопресненской дивизии народного ополчения, вышедшей из Москвы на запад, я встретился с Петром Васильевым Незнамовым. И каждый раз, когда я видел его, я вспоминал, что этот ополченец в нашем серо-голубоватом обмундировании тех дней, очень ладно охватывавшем его худощавую фигуру, работал под руководством Маяковского и был дружен с ним. Мне и приятно было это воспоминание, и становилось печально, что Маяковского нет в нашем строю.

Петр Васильевич шел впереди меня на один-два ряда… Я был редактором боевого листка, а Незнамов — одним из самых деятельных и полезных сотрудников его. Бывало, передашь ему через ряды: «Петр Васильевич, сегодня к дневке нужен стишок!» — он обернется, кивнет головой, — что-то живо и быстро блеснет в его забавных глазах. И потом уже видно, как шевелятся его губы и под лад марша, выровненные маршем, слагаются боевые стихи, приподнятые, патриотические и крепко скованные.

И мне кажется, если бы Владимир Владимирович мог увидеть его в этот момент, он остался бы им доволен.

П. В. Незнамов погиб смертью храбрых в октябрьских боях на дальних подступах к Москве, воин и поэт, друг и ученик Маяковского.

Рожденный революцией

Однажды на организационном заседании группы «Октябрь» возник спор по поводу моего предложения послать приветственную телеграмму Демьяну Бедному. Особенно яростно оспаривал мое предложение мрачноватый, крупный, крепкого сложения детина в суконной матроске. На щеках у него был густой и яркий румянец, свойственный людям, которые подолгу живут на свежем воздухе. Темно-карие глаза его смотрели не мигая, с какой-то наивной пристальностью. Своим глуховатым баском он говорил о Демьяне, с моей точки зрения, нечто возмутительное и недопустимое: что в творчестве Демьяна Бедного отсутствует подлинное искусство. К этому вопросу приплетал он изрядное количество литературных сплетен, о которых я, словно в монастыре, уединенно живший в Москве, в своей Высшей военной школе связи, не имел никакого понятия и которые, как и всякие сплетни, конечно, не помогали уяснить вопрос, а лишь затемняли его.

Споря с Артемом Веселым — так звали моего оппонента, — я с жаром декламировал наизусть такие стихи Демьяна Бедного, как «В огненном кольце», — это стихотворение я и сейчас не могу вспоминать без волнения, — напоминал о значении таких произведений Демьяна Бедного, как «Коммунистическая марсельеза», или о мгновенно облетевших всю армию, занозистых куплетах против Врангеля. В нашей группе было много товарищей, подобно мне пришедших из армии, политработников, — они меня поддерживали. В общем мы, конечно, несколько преувеличенно оценивали Демьяна Бедного — и все же были ближе к определению его действительного значения для советской литературы, чем те, кто начисто отрицал его творчество.

Так началось мое знакомство с Артемом Веселым, перешедшее в своеобразную дружбу, состоящую из непрерывных споров, но проникнутую неизменной и взаимной приязнью.

Сначала мне хочется сказать о том, что нас сближало. Артем пришел в литературу с фронта гражданской войны, участником и пристальным наблюдателем которой он был. Его не покидала уверенность, что он принес в литературу неоценимые сокровища, выразить которые нужно как-то по-новому, совсем иными средствами, чем те, которые представляла старая, дореволюционная литература.

Артема, так же как и меня, не удовлетворяло ни одно из определившихся после революции литературных направлений, и мы оба оказались в орбите тогда только создаваемого журнала «Молодая гвардия». Артем сдал в один из первых номеров журнала свою повесть «Реки огненные», и повесть эта была принята к печати. Журнал «Молодая гвардия» стал для Артема родным, заветным домом. Он приходил сюда с утра и, так как стульев было маловато, забирался на высокий подоконник позади редакторского стола (случалось, что он ставил ногу в сапоге на стол редактора). Артему с его вышки видно было все, что делается на столе редактора, и когда дело касалось оценки литературных произведений, он вставлял свои замечания, по большей части дельные и никогда не шаблонные.

Артем готов был исполнить любое редакционное поручение.

У нас в редакции работал до крайности странный курьер. Ученый комсомолец, всегда погруженный в чтение какой-либо политической или научной литературы, он, будучи послан с поручением, исчезал из редакции до конца дня, а то и на весь следующий день. Редактор наш все время разрывался между стремлением послать курьера с поручением и боязнью его длительного исчезновения. Кончалась эта душевная борьба тем, что курьер посылался — и неизбежно исчезал. Так он исчез однажды и вторые сутки уже не появлялся. Редактор бесился, ему нужно было, чтобы один видный ученый — Лапиров-Скобло — прибыл в редакцию, так как его статья подготовлялась к набору и необходимо было сделать кое-какие поправки. За ним надо было бы послать курьера, а курьер исчез.

Курьер наш избрал себе псевдоним — Шометт… Он, как и многие комсомольцы тех лет, был поклонником Великой французской революции и назвался именем одного из самых непримиримых якобинцев.

— Куда же, наконец, провалился этот чертов Шометт?! — грозно вопрошал редактор, обращаясь к бедной Кате, секретарю редакции.

По своему характеру Катя, хотя и происходила из старобольшевистской семьи, была весьма плаксива и на яростный вопрос редактора отвечала лишь потоком слез.

В редакции начинался бедлам. Артем усмехнулся своей неторопливой усмешкой.

— Давай я схожу к этому, как его — Папирус-Вобла…

— Вот ты так и назовешь его… А фамилия его — Лапиров-Скобло…

— Знаю, знаю. Что, пакет ему отнести, что ли?

— Нет, совсем не пакет! Он сам нужен здесь.

— Нужен — значит будет…

— Погоди, Артем!..

Но Артем уже исчез. Редактор отчаянно махнул рукой, взъерошивая свои довольно жидкие кудерьки, и вновь погрузился в редакционную горячку.

Не прошло двух часов, как дверь открылась и в дверях появился рядом с Артемом, в его матроске и тельняшке, кажущийся до крайности штатским и тщедушным, Лапиров-Скобло.

Артем занял свой обычный пост на подоконнике. Редактор, недовольно покосился на его сапог, — обычно он не обращал на этот сапог никакого внимания, но при постороннем и таком ученом посетителе… Начался разговор с Лапировым-Скобло, который не заинтересовал Артема, и он ушел.

И тогда Лапиров-Скобло, опасливо поглядывая на дверь, быстро сказал:

— Я у вас с охотой буду сотрудничать… И журнал ваш мне симпатичен… Только не присылайте этого морячка. А то он, знаете, без стука пришел в кабинет и вместо «здравствуйте» говорит: «Зачем заставляете себя ждать?» — «Да вы откуда?» — спрашиваю я. А он: «Собирайтесь!» И, знаете, увел меня. Весь институт думает, что меня арестовали. Да и я сам, признаться, только по пути узнал, что ведут меня в вашу редакцию.

Поступки Артема были своеобычны, некоторые взгляды на вопросы общественного