Орегонская тропа - Фрэнсис Паркмэн

поднес ложку к губам; сделал это ещё раз, и ещё; и тут его аппетит, казалось, внезапно вспыхнул безумием, ибо он схватил миску, проглотил все содержимое за несколько секунд и жадно потребовал мяса. Мы отказали, велев подождать до утра, но он так умолял, что мы дали ему небольшой кусок, который он пожрал, разрывая его, как собака. Он сказал, что ему нужно ещё. Мы сказали, что его жизни угрожает опасность, если он будет так неумерен сначала. Он согласился и сказал, что знает, что поступает глупо, но ему нужно мясо. Мы наотрез отказали, к великому негодованию бестолковых скво, которые, когда мы не следили за ним, украдкой приносили вяленое мясо и «белые яблоки» (земляные груши) и клали их на землю рядом с ним. Но и этого ему было мало. Когда стемнело, он умудрился проползти между ног лошадей и перебраться в индейское селение, ярдах в двухстах вниз по потоку. Там он наелся досыта, и его привели обратно утром, когда Жан Гра, траппер, посадил его на лошадь и отвёз в форт. Ему удалось пережить последствия своего безумного обжорства, и хотя, когда мы покидали ту часть страны, он был слегка не в себе, в остальном он был в сносном здравии и выражал твердое убеждение, что его ничто не может убить.

Когда солнце было ещё на час выше горизонта, в селении царило оживление. Воины степенно прохаживались среди типи или вдоль берега потоков, или выходили посмотреть на табуны лошадей, пасшихся в прерии. Половина населения покинула тесные и жаркие типи и отправилась к воде; и здесь можно было видеть мальчиков, девочек и молодых скво, плескающихся, плавающих и ныряющих под полуденным солнцем с веселым смехом и визгом. Но когда солнце уже касалось зубчатых вершин, и пурпурные горы отбрасывали свои длинные тени на мили по прерии; когда наше мрачное старое дерево, освещенное горизонтальными лучами, обретало вид мирного покоя, какой любишь после сцен смятения и волнения; и когда весь пейзаж вздымающихся равнин и разбросанных рощ смягчался в тихую красоту, тогда наш лагерь представлял поразительное зрелище. Если бы Сальватор Роза мог перенести его на своё полотно, это прибавило бы новую славу его кисти. Дикие фигуры окружали нашу палатку, с колчанами за спиной и ружьями, копьями или томагавками в руках. Некоторые сидели верхом, неподвижные, как конные статуи, скрестив руки на груди и устремив на нас неподвижный, немигающий взор. Некоторые стояли прямо, закутанные с головы до ног в свои длинные белые плащи из бизоньей кожи. Некоторые сидели вместе на траве, держа за веревку своих косматых лошадей, с обнаженными могучими темными торсами, когда их плащи спадали с плеч. Другие снова стояли небрежно среди толпы, ничем не скрывая безупречную соразмерность своих статей; и я не преувеличиваю, когда говорю, что лишь в прерии и в Ватикане я видел такие безукоризненные образцы человеческого тела. Посмотрите на того воина, стоящего у дерева, возвышающегося на шесть с половиной футов. Ваш взгляд может скользить по всей его грациозной и величавой фигуре и не обнаружить ни одного изъяна или пятна. С его свободной и благородной осанкой, с луком в руке и колчаном за спиной, он мог бы показаться, если бы не черты его лица, самим Пифийским Аполлоном. Такая фигура предстала воображению Веста, когда он, впервые увидев Бельведерского Аполлона в Ватикане, воскликнул: «Клянусь Богом, Могиканин!»

Когда небо потемнело и начали появляться звёзды; когда прерия погрузилась во мрак и лошадей загнали и привязали вокруг лагеря, толпа начала расходиться. Кое-где загорались огни, смутно выявляя грубых трапперов и изящных индейцев. Одна из семей по соседству с нами всегда собиралась вокруг яркого костра, который выявлял смутные очертания их палатки и посылал свои отблески далеко вверх, в массу листвы над головой, золотя мёртвые и ободранные ветви. Ссохшиеся, подобные ведьмам, старухи сновали вокруг огня, и здесь час за часом сидел круг детей и девушек, смеющихся и болтающих, их круглые весёлые лица пылая в красноватом свете. Мы могли слышать монотонные звуки барабана из индейского селения, с пением боевой песни, приглушённым расстоянием, и длинный хор дрожащих воплей, где боевой танец продолжался в самом большом типи. Также несколько ночей подряд мы слышали дикие и скорбные крики, поднимавшиеся и замиравшие, подобно печальному голосу волка. Они исходили от сестер и родственниц Махто-Татонки, которые рассекали себе ножиками конечности и оплакивали смерть скво Генри Шатийона. Часам к поздним все в лагере укладывались спать. Тогда угли костров тускло тлели, люди растягивались в своих одеялах на земле, и ничего не было слышно, кроме беспокойных движений скученных лошадей.

Я вспоминаю эти сцены со смешанным чувством удовольствия и боли. В то время я был так истощён болезнью, что едва мог ходить, не шатаясь, как пьяный, и когда я поднимался с земли с сиденья, пейзаж внезапно мутнел перед моими глазами, деревья и типи, казалось, качались взад и вперед, а прерия поднималась и опускалась, как океанские волны. Подобное состояние нигде нельзя назвать завидным. В стране, где жизнь человека в любой момент может зависеть от силы его руки или, может быть, от быстроты его ног, это особенно неудобно. Медицинской помощи, конечно, не было; у меня также не было возможности соблюдать какую-либо диету; а сон на сырой земле с периодическими промоканиями под дождем едва ли можно было рекомендовать как полезный. Я иногда испытывал крайнюю слабость и изнеможение, и хотя в то время я не чувствовал опасений относительно конечного результата, я с тех пор узнал, что мое положение было критическим.

Кроме других грозных неудобств, я в значительной мере обязан отдаленным последствиям того злополучного недуга тому, что из-за слабого зрения я вынужден пользоваться рукой другого, чтобы записывать этот рассказ с моих слов; и я очень хорошо усвоил, что сильный приступ дизентерии в прерии – это вещь, слишком серьезная для шутки. Я пробовал покой и очень скудную диету. Долгое время, с примерным терпением, я слонялся по лагерю или, в крайнем случае, ковылял в индейское селение и ходил слабый и одурманенный среди типи. Это не помогало, и я прибегнул к голоданию. В течение пяти дней я поддерживал жизнь одним маленьким сухарем в день. По истечении этого времени я стал слабее, чем прежде, но болезнь, казалось, пошатнулась в своей крепости, и очень постепенно я начал переходить на менее строгую диету. Не успел я это сделать, как те же ненавистные симптомы посетили меня вновь; мой старый враг возобновил свои настойчивые атаки, хотя уже не с прежней силой и постоянством, и хотя недели прошли, прежде чем я восстановил хоть какую-то долю своей обычной силы, и месяцы миновали, прежде чем недуг оставил меня, все же, благодаря старым привычкам к деятельности и милосердному Провидению, я смог устоять против него.

Я часто лежал вялый и мечтательный перед нашей палаткой и размышлял о прошлом и будущем, и когда больше всего одолевала слабость, мои глаза всегда обращались к далеким Черным холмам. В горах есть дух энергии и силы, и они сообщают его всем, кто приближается к ним. В то время я не знал, сколько мрачных суеверий и зловещих легенд связывают индейцы с теми горами, но я чувствовал страстное желание проникнуть в их скрытые глубины, исследовать страшные расселины и обрывы, черные потоки, безмолвные леса, которые, как мне представлялось, скрывались там.

Глава XII

Неудача

Из форта Ларами прибыл канадец и принес любопытное известие. Траппер, только что спустившийся с гор, воспылал страстью к девице из Миссури, принадлежавшей к семье, которая с другими переселенцами уже несколько дней стояла лагерем в окрестностях форта. Если храбрость – самая сильная добродетель для завоевания расположения прекрасного пола, то ни один ухажер не мог быть более неотразимым, чем траппер со Скалистых гор. В настоящем случае ухаживание не было тщетным. Влюбленные задумали план и тотчас приступили к его исполнению со всей