Роковые женщины: яд или нектар. Как страх перед женской свободой создал архетип femme fatale - Алиса Р. Кудашева

трансформирует запретное желание («Я хочу обладать отцом/матерью или заменить его/ее») в разрешенную идентификацию («Я буду похож на него/нее»). Идентификация проявляет себя и как механизм психической защиты. Например, ребенок, которому запрещено выражать враждебность к младшему брату или сестре, может идентифицироваться с родителем, требующим любви к малышу. Так подражание и любовь замещают агрессию. Ранние идентификации постоянно перестраиваются усилиями ребенка, стремясь сбалансировать удовлетворение влечений, тревогу, вину и защиту от всего напряжения. Это закладывает основу для более поздней эмоциональной интеграции и формирования идентичности. Но это упрощенная схема. В реальности происходят множественные, часто противоречивые процессы.

Для девочки эдипова ситуация особенно сложна. В патриархальной культуре «быть как отец» означает иметь власть и активность, а «быть как мать» часто означает пассивность и подчинение. Это создает конфликт идентификаций.

Идентификация вновь выходит на передний план как центральная психологическая активность в подростковом возрасте. Она позволяет юношам и девушкам обрести самостоятельность и независимость, освободиться от ранних детских привязанностей и экспериментировать с новыми моделями реализации себя. Подростковые идентификации – часто со сверстниками, учителями или персонажами, которые вызывают восхищение, – служат переработке ранних родительских идентификаций и стабилизируют идентичность. Зрелые идентификации отличаются от детских форм гибкостью: взрослое Эго может выбирать идентификации, интегрировать их в целостную личность и отказываться при необходимости.

Такие механизмы продолжают работать и в дальнейшей жизни. Взрослые по-прежнему перенимают разные аспекты эмоционально инвестированных фигур. Но эти процессы опосредованы механизмами психической защиты и адаптации. Например, это может быть идентификация с агрессором в ответ на страх или вину. Она также выполняет адаптивные функции: делает возможными эмпатию и чувство социальной принадлежности. В нормальном случае идентификации остаются гибкими и обогащают личность.

Эго не просто пассивно регистрирует опыт индивида. Это активный посредник, который придает личности целостность через разрешение внутренних конфликтов. Идентичность возникает из способности Эго интегрировать конфликтующие внутренние и внешние раздражители, например, перенять какие-то аспекты объекта. Эго обеспечивает непрерывность и тождественность во времени, несмотря на продолжающиеся конфликты между влечениями, психическими защитами и требованиями Супер-Эго.

Идентификация может быть как путем к здоровой идентичности, так и способом избежать ее формирования. Когда подросток экспериментирует с разными образами, пробует «быть как…» – это здоровый поиск. Но когда взрослый человек цепляется за негибкую идентификацию – «Я всегда должен быть сильным», «Я роковая женщина», «Я жертва», – это может быть защитой от более глубокого конфликта.

Образ femme fatale может функционировать обоими способами. Некоторые его элементы становятся шагом к интеграции отвергнутых аспектов женственности – и тогда это движение к целостности. Но иногда femme fatale превращается в защитную маску, роль, такую же ограничивающую, как и традиционный образ «добродетельной женщины». Разница – в гибкости и осознанности процесса идентификации.

Психоаналитические интерпретации роковой женщины позволяют раскрыть ее как сложное проявление подавленной женственности, где встречаются желания, страхи, культурные мифы и индивидуальные психические конфликты.

Я предлагаю взглянуть, как устроен образ femme fatale у основных героинь книги. Это результат множественных идентификационных процессов, которые формируют уникальное компромиссное образование между влечениями, защитой, тревогой и требованиями внутреннего судьи.

Фундаментальная особенность идентификационной структуры femme fatale – это идентификация с мужской интеллектуальной или творческой позицией. Такую «сильную» позицию, в которой у индивида как бы «что-то есть», называют фаллической. Лу Саломе идентифицировалась с интеллектуальной потенцией Ницше, Рильке и Фрейда. Альма Малер последовательно идентифицировалась с творческой силой Густава Малера, Вальтера Гропиуса и Франца Верфеля. Сабина Шпильрейн – с врачебной властью Юнга и Фрейда. Все они демонстрируют устойчивую закономерность. Роковая женщина выбирает не подчиненную женскую позицию, а доминирующую мужскую. Это служит защитой против тревоги, что ей «чего-то недостает» (такая тревога называется «кастрационной»), предоставляя иллюзию обладания через интеллектуальное превосходство или способность вдохновлять выдающихся мужчин (как бы давать им то, чего у них нет). Одновременно эта же идентификация позволяет получать удовлетворение через близость с объектом, создавая фантазию слияния с любимым «отцовским» образом. Так, механизм идентификации служит одновременно целям защиты и удовлетворения.

Множественные идентификации роковой женщины носят глубоко амбивалентный, противоречивый характер, создавая постоянное внутреннее напряжение между различными идентификационными полюсами. Альма Малер демонстрирует конфликт между идентификацией с творческой позицией партнеров и необходимостью отказа от собственного творчества ради сохранения любви. Асмахан разрывается между традиционной арабской аристократической женственностью и обликом современной западной эмансипированной женщины. Сабина Шпильрейн находится на перепутье между идентификациями Юнга и Фрейда, которые представляют различные, частично несовместимые аспекты профессиональной идентичности. Множественные идентификации создают внутренний конфликт между желанием близости и потребностью в автономии, между стремлением к слиянию и страхом поглощения.

Идентифицируясь с великими мужчинами, роковая женщина может поддерживать свою самооценку без полной сексуальной капитуляции. Роль музы и вдохновительницы позволяет участвовать в величии объекта, сохраняя при этом иллюзию собственного превосходства или незаменимости. Однако эти идентификации остаются неполными и ненасыщаемыми, требуя постоянного повторения с новыми объектами, что объясняет характерную для роковых женщин серию отношений с выдающимися мужчинами.

Вместо того, чтобы любить объект как отдельную сущность, femme fatale стремится стать подобной объекту. Партнеры остаются не полностью отдельными, а частично включенными в Эго роковой женщины аспектами. Femme fatale, идентифицируясь с мужской позицией, становится той, кто поглощает и контролирует, а не кого поглощают и контролируют. Это служит защитой против страха поглощения и потери собственной идентичности, а также против зависти к мужскому творческому или интеллектуальному превосходству, позволяя символически обладать этим превосходством.

Идентификация с агрессором представляет особый вариант, наиболее ярко проявляющийся в случае Сабины Шпильрейн. Идентификационный механизм, при котором человек идентифицируется с мощным объектом, вызывающим страх, позволяет субъекту участвовать в фантазии в силе и величии противника. Будучи пациенткой Юнга, она испытала травматический опыт терапевтических отношений, осложненных эротическим и властным измерением. Последующая идентификация с позицией аналитика представляла собой защиту против пассивности и беспомощности пациентки – стремление стать той, кто обладает знанием и властью, а не той, кто подвергается воздействию этой власти.

Идентификация у femme fatale часто включает мазохистические элементы, однако это подчинение никогда не является полным: оно всегда сочетается с бунтом и садистическим контролем, создавая характерную смесь покорности и доминирования.

Культурный и исторический контекст определяет специфические формы, которые принимает идентификационная структура роковой женщины. Асмахан демонстрирует уникальную конфигурацию множественных и противоречивых идентификаций, отражающих ее разорванное существование между различными культурными и социальными мирами. Идентификация с западной моделью служила защитой против страха потери любви прогрессивных кругов, в то время как идентификация с аристократической традиционной позицией оберегала от потери связи с родовыми корнями. Эти две крайности никогда не достигали интеграции, создавая невыносимое внутреннее напряжение, характерное для femme fatale в условиях радикальной культурной неопределенности.

Нарушение традиционных запретов против женской публичности, сексуальной свободы или творческой активности вызывает интенсивное чувство