Игры Ариев. Книга седьмая - Андрей Снегов

В его голосе я уловил знакомую интонацию — ту самую, с которой он год назад комментировал гибель Веславы. Невозмутимость старого слуги, привыкшего сообщать господам новости, которые разбивают им жизнь.

— Как раз о том, как Император действует, я и хотел с вами поговорить, — сказал я. — Мне это нужно, чтобы понимать, как действовать в ответ…

Я указал ему на кресло напротив стола, и Козельский медленно опустился. Старик сел прямо, не позволив спине касаться спинки кресла, сложил сухие ладони на коленях и обратил на меня взор выцветших глаз.

— Я полагаю, вы хотите поговорить о вашем предшественнике? — спросил старик, вскинув бровь.

Старый лис назвал моего биологического отца «предшественником», чтобы ненароком не навлечь на себя гнев молодого князя, но именно в этот момент я не отреагировал бы на эпитет «отец». Меня как никогда интересовала суть того, что случилось в прошлом, а не терминология и оценочные суждения.

Игорь Псковский был для меня одновременно палачом моей семьи и фигурой, благодаря которой я унаследовал Псковский трон, и эти две ипостаси покойного князя сплелись в моей голове в такой клубок, который я не распутаю до самой смерти.

— Что случилось с Великим князем Псковским? — задал вопрос я, глядя в глаза старику. — Почему после рождения меня и Всеволода у него больше не было детей?

— Игорь Псковский стал бездетным сразу после возвращения с Игр, еще до рождения Всеволода… — медленно произнес Козельский и умолк, внимательно наблюдая за моей реакцией.

Старик ждал. Он специально оставил эту фразу недосказанной, чтобы я сделал нужные выводы сам. Это был его коронный прием, отточенный десятилетиями придворной службы.

— Это значит, что Всеволод не его сын? — удивленно воскликнул я и тут же вспомнил глаза, такие же синие, как у меня. — Но его черты лица, глаза…

Такой же цвет глаз был и у моего биологического отца, и у меня. Та самая льдистая синева, которую я ловил в зеркале каждое утро, которую видел в зеркальной поверхности озерной воды, когда умывался на Играх. Судя по многочисленным портретам, она исстари была родовой меткой Псковских князей.

— Всеволод — сын старшего брата Великого князя, которого он убил, чтобы занять престол, — сообщил мне Козельский. — Игорь женился на его девушке, которая уже ждала ребенка…

Я уперся взглядом в столешницу и попытался уложить в голове новую конфигурацию семейного древа, которую не изучал вопреки здравому смыслу. Я знал, что у Апостольного князя когда-то был старший брат, но не интересовался тем, как он умер. Не интересовался, потому что вновь и вновь убеждал себя, что моя настоящая семья — Род Изборских, которого больше не существовало.

Судьба первых наследников Родов, не прошедших Игры — погибнуть от рук своих же младших братьев или сестер. Если, конечно, они выживают и возвращаются с Игр. Наставники объяснили нам это на играх в красках, и я был склонен верить им уже тогда. Впоследствии жизнь доказала, что они говорили чистую правду.

Так было заведено уже не одно столетие. Старший брат или сестра не шли на Игры, чтобы род ариев не прервался, но если с игр возвращались их младшие братья и сестры — с большим количеством рун на запястьях, то шансов выжить у них практически не оставалось.

Теперь действия князя Полоцкого выстроились в стройную логическую цепочку. Мне стало понятно, почему он не жаловал Всеволода и фактически отдал его мне на заклание. Своим сыном он считал только меня — со всеми оговорками и нюансами. Осталось уточнить лишь один вопрос, чтобы разрешить единственную оставшуюся неувязку в действиях князя — мое восхождение на трон княжества.

— А я… — начал я, и голос у меня неожиданно сорвался, хотя я был готов к ответу.

— Вы — его сын, это точно, и единственный живой мужчина, в чьих жилах течет кровь Псковских, — Козельский уверенно кивнул, не дав мне договорить. — Князь начал эксперименты с кровью и железами внутренней секреции Тварей уже после возвращения с Игр Ариев. Он употреблял их, чтобы ускорить подъем по рунной лестнице, потому и стал бесплодным. Побочный эффект запрещенных практик, за которые полагается смерть…

Я медленно откинулся в кресле и удивленно покачал головой. Запрещенные практики. Кровь и железы Тварей. Ритуалы, о которых шепотом рассказывают на Полигоне у ночных костров, и в которые никто в здравом уме не верит, потому что лишние руны в обмен на непредсказуемые проблемы со здоровьем — слишком плохая сделка.

— Я слышал о них, но всегда считал досужим вымыслом, — ошарашенно пробормотал я.

— Это не вымысел, но упаси вас Единый их применять — лишние руны на запястье того не стоят…

Старик смотрел на меня очень внимательно, и в его выцветших глазах ясно читалась тревога старого слуги, который беспокоился за юного и неискушенного господина, который может поддаться опасному искушению.

— Даже не думал об этом — мне и моих одиннадцати хватает с избытком, — заявил я, но в следующее мгновение понял, что кривлю душой.

Я понимал и принимал стремление своего биологического отца к обретению Рунной Силы. Кто знает, возможно, я, оказавшись в его ситуации, пошел бы по тому же пути. Когда между тобой и парой лишних рун стоит только давний запрет, освященный церковной традицией, а эти руны необходимы, чтобы не быть убитым собственным старшим братом…

Я представил себя на месте Игоря Псковского — молодого, дерзкого, только что вернувшегося с Игр всего с пятью рунами на запястье и осознанием того, что старший брат сосредоточил в руках реальную власть и готов в любую минуту вонзить кинжал в спину. В лучшем случае впереди маячили десятилетия жизни в состоянии постоянного страха, или служба в гвардии. Кто бы устоял перед возможностью стать сильнее? Я, возможно, тоже не устоял бы.

— Решение устранить князя Псковского было принято из-за его бесплодия, или это не главное?

Я резко сменил тему, чтобы не давать Козельскому повода для очередной воспитательной лекции и заодно проверить, насколько глубоко он посвящен в тайны Императорского двора. Подноготная решения об устранении Апостольного князя — это не та информация, которая бывает доступна обычным управляющим Родов, но Козельский обычным не был — это я уяснил давно.

— Ваш отец был обречен, как только Императору стало известно о его бесплодии. И дело именно в бесплодии, а не в жестокостях, которые творил Псковский. Император, его брат и прочие Апостольные князья и княгини ничуть ему в жестокости не уступают. Император решил, что допускать смену княжеской династии — опасный прецедент, хотя в прошлом это