Игры Ариев. Книга седьмая - Андрей Снегов

Я сделал глоток чая. Он оказался слишком горячим, и я обжег язык, но боль помогла собраться с мыслями.

— Ты смогла бы делить меня еще с двумя или тремя девушками? — спросил я и затаил дыхание. — Не в одной постели, конечно?

Я слышал свой собственный голос со стороны и не верил, что произношу это вслух.

— А ты — меня? — напряженно улыбнувшись, спросила в ответ Лада. — С Тульским, например?

Вопрос ударил под дых.

На мгновение я задумался, а затем честно признался себе, что смог бы. Ладу смог бы, а вот Забаву — нет. Одна лишь мысль о том, что Забаву обнимает и целует другой мужчина, вызывала у меня безудержный, черный, плещущий через край гнев. Гнев, который я не мог объяснить рационально, гнев, который не имел никакого отношения к моим политическим планам и будущему Империи.

С Ладой получилось бы. Может быть, было бы тяжело — я представил себе, как лежу ночью без сна и думаю о том, что в этот момент она с кем-то другим, и сердце снова сжалось от тупой, ноющей боли, которая терзала меня на Играх. Теперь это была боль, с которой можно жить. Боль, к которой можно привыкнуть. Боль, которую можно нести в себе, не забывая о ней, но и не задыхаясь от нее каждую секунду.

— Смог бы, — честно ответил я. — Если бы возникла такая необходимость…

Я смотрел Ладе в глаза, а она смотрела в мои — внимательно, не моргая, словно искала в них свидельства лжи. Через несколько мгновений уголки ее губ медленно приподнялись, и она вымученно улыбнулась.

— Ты не врешь… — сказала Лада, наклонилась вперед, провела пальцами по моей щеке и горько усмехнулась. — Значит, не любишь, как в самом начале… Я тоже смогу… Наверное… Потому что тоже так тебя не люблю…

Ее пальцы — прохладные, чуть пахнущие клубникой и сливками — задержались у моего виска, скользнули в волосы и на мгновение задержались в них. Я закрыл глаза. Если бы можно было остаться вот так, в этом мгновении, навсегда — не двигаться, не говорить и не думать, я остался бы.

Я не стал спорить, потому что окончательно запутался в себе и уже давно не мог отделить похоть от чувств в чистом виде. Да и отделимы ли вообще эти понятия? Существуют ли они независимо друг от друга? Может быть, страсть — это и есть единственная честная любовь, а все остальное — благородные мифы, которые мы рассказываем себе, чтобы скрыть собственную природу? Или, наоборот, любовь — это очищенная от плотского зова чистая нежность, а все остальное — лишь биология, кровь, гормоны и руны?

Я не знал ответа. Я подозревал, что и Волховский, проживший больше ста лет, не знал. И никто из тех, кто прошел через Игры Ариев и вернулся живым — потому что Игры выжигают в человеке большую часть эмоций, а руны вносят свою лепту в наше поведение, и оно перстает быть чисто человеческим.

— Лада, мне очень нужна твоя поддержка, — сказал я наконец, перейдя к разговору, ради которого в том числе затеял эту прогулку.

Она облокотилась на неудобную спинку кресла и задумчиво на меня посмотрела. В ее глазах уже не было слез. Они высохли, как высыхает на солнце мокрая трава после грозы, и оставили после себя только легкое, едва заметное мерцание глубоко в зрачках. Передо мной снова сидела не расстроенная девочка, а княжна Волховская, целительница с рунами на запястье, выжившая на Играх Ариев вопреки всему.

— Что ты задумал, Олег?

Я озвучил свой план, не утаивая ничего. Рассказал все, что от меня еще не слышал даже прадед Лады, все, от чего коробило меня самого. Рассказал о республике, которую невозможно построить, не разрушив старую Империю. О парламенте из безруней, за который двенадцать апостольных князей сожрут меня, не моргнув глазом, едва только узнают о его существовании. О поочередном правлении, при котором каждый Род по году занимает Имперский трон, а Имперский Совет надзирает за тем, чтобы никто не зарвался. Об ограничении Игр Ариев — только для парней, чтобы девушки рождали много здоровых детей, потому что без детей нам всем конец, и никакие руны не спасут. О многоженстве, к которому я отношусь с отвращением, но без которого арийские роды через два-три поколения просто перестанут существовать. О восстановлении производства огнестрельного оружия для безруней, чтобы Прорывы могли закрывать не только мы, но и солдаты регулярной армии, как это было много лет назад.

Я говорил долго. Минут двадцать, а может, и больше — я потерял счет времени. Лада слушала, не перебивая, и только изредка ее брови чуть-чуть сдвигались к переносице — то ли от удивления, то ли от каких-то внутренних возражений, которые она не торопилась высказывать. В конце своего длинного монолога я озвучил путь, с помощью которого хочу всего этого добиться. Лада нахмурилась и окатила меня ледяным, обжигающим до мурашек, взглядом.

— Я поняла, кто ты на самом деле еще тогда, на Играх… — сказала она после долгого молчания, и ее голос прозвучал едва слышно. — Ты хочешь пролить ручейки крови, чтобы не лились реки…

— Да, — коротко ответил я, кивнув. — Именно это я и хочу сделать. Если получится.

Я не стал ничего объяснять. Не стал распинаться, не стал доказывать. Не было смысла — Лада уже все поняла, и поняла лучше меня самого.

— Ты — плоть от плоти князь Псковский, — тихо произнесла Лада и закусила губу. — Вспомни, скольких мальчишек и девчонок, о судьбе которых ты сейчас так печешься, убил на Играх в поединках? Скольких раненых добил, чтобы получить руну и остаться в живых? Скольких казнил прилюдно?

Она помолчала. Подвинула ложечку в опустевшей вазочке из-под мороженого и постучала ею о стекло — рассеянно, не отрывая взгляда от моего лица.

— В какой-то момент я возненавидела тебя, потому что решила, что ты окончательно ушел за грань, — продолжила она, и ее голос зазвучал еще глуше. — Я почти возненавидела тебя и несколько недель всячески избегала встреч. А потом — потом я все равно к тебе вернулась, но не могу простить себе этого малодушия до сих пор. Знаешь, почему?

— Нет, — честно ответил я.

— Потому что я поняла: ты стал чудовищем не потому, что любишь убивать. А потому, что не мог иначе. Это очень важная разница, Олег. Очень. И пока она существует, я буду с тобой…

Я молчал. Слова застряли где-то на полпути между мозгом