Игры Ариев. Книга седьмая - Андрей Снегов

ней был накрахмаленный белый передник поверх темно-синего платья, а в волосах — белая накрахмаленная же лента, собранная сзади в забавный кокошник. Узнав меня, она изменилась в лице, склонила голову и, опустив взгляд долу, протянула нам два меню в кожаных обложках.

— Что желаете, господа? — спросила она, не поднимая глаз.

Лада взяла меню и принялась его листать, водя пальчиком по страницам.

— Мне мороженое, — наконец сказала она. — Какое у вас лучшее?

— С земляничным вареньем, — оживилась девчонка, подняв глаза. — Это наше фирменное, со свежайшими сливками, кусочками земляники и тертыми лесными орехами…

— У меня уже слюнки текут, — Лада подмигнула и улыбнулась. — Большую порцию, пожалуйста.

— А мне — крепкий чай и десерт, — добавил я. — Какой-нибудь не слишком сладкий.

— Могу предложить безе с орешками и горьким перцем — наша гордость! — ответила официантка.

Я кивнул, и она исчезла за стеклянной дверью кафе так же стремительно, как и появилась. Я проводил ее взглядом и снова перевел глаза на Ладу. Она смотрела на меня внимательно, не отводя взгляда. В ее пронзительно-серых глазах читался невысказанный вопрос.

— Как поездка в Волховск? — спросил я просто для того, чтобы начать заранее тяготивший меня разговор.

— Так себе, — покачала головой Лада, и ее глаза на мгновение потемнели, став из серых почти свинцовыми. — Детство и юность остались в прошлом, и родственники терпели меня только из-за прадеда.

Она произнесла это ровно, без обиды, но за этой ровностью я расслышал то, что она пыталась скрыть. Боль одинокого человека, у которого много дальних родственников, но нет никого по-настоящему близкого и родного.

Она помолчала, и я не торопил ее.

— Родственнички были похожи на свору голодных псов — постоянно демонстрировали зубы и лаяли, но укусить не решались, потому что за моей спиной стоит прадед, — продолжила Лада, теребя кончик скатерти. — Они десятилетиями заискивали перед ним, а теперь им приходится терпеть меня и улыбаться. Поить меня чаем, закармливать пирогами и расспрашивать о Пскове и о тебе, как будто им и впрямь интересно. А за моей спиной они говорили мерзости, и говорили так, чтобы я их услышала…

— И что говорили? — спросил я, вскинув бровь.

— Не важно, — Лада тряхнула головой и криво улыбнулась. — Они говорили, что я — княжеская подстилка. Что Олег Псковский подобрал меня в свою постель из жалости, потому что у меня нет ни денег, ни земель, ни родового имени. Что я полгода в Пскове живу при тебе на положении не княгини и не невесты, а какой-то приживалки. И что прадед терпит этот позор только потому, что в его возрасте ему уже все равно…

Я слушал и чувствовал, как у меня медленно, неотвратимо начинают сжиматься кулаки под столом. Не от ярости — ярость как раз была бы понятна и привычна, а от темного, душного стыда. Стыда за то, что в этих обвинениях была своя жестокая, неприкрытая правда.

— Я их больше никогда не увижу и не услышу, — спокойно добавила Лада. — И в Волховск больше не вернусь. Никогда!

Официантка принесла мороженое в высоких стеклянной вазочке, увенчанное шапкой из взбитых сливок и щедро политое вареньем. Чай мне подали в маленькой белой чашечке с золотым ободком, а безе на таком же белом с золотом блюдце, и чарующий аромат ванили на мгновение перебил все остальные запахи весны.

Лада замолчала и зачерпнула ложечкой подтаявшее мороженое.

— Так что да, — тихо подытожила она. — Поездка была так себе.

— Ты хотя бы иногда обо мне вспоминала? — спросил я ее.

— Я думала о нас постоянно, Олег, — глухо ответила она, и ее ладонь сама собой потянулась через стол к моей. — И, честно признаться, это давно превратилось для меня в пытку…

Она замолчала и вздохнула, словно собираясь нырнуть в холодный, бездонный омут.

— Мне хорошо с тобой в постели, — продолжила она тихо. — Невероятно хорошо. Так хорошо, что я забываю, кто я и где. Но все остальное… Я не могу уйти от тебя, Олег, потому что без тебя жить не могу. И не могу остаться, потому что с тобой жить тоже не могу. И так уже почти полгода, с тех самых пор, как Веслава вызвала меня в Псков из Волховска.

Я собрался с духом и решил обсудить то, от чего бежал все время после возвращения с Игр. Все эти полгода в Пскове мы с Ладой обходили эту тему по широкой дуге, как обходят минное поле, но оба знали, что рано или поздно нам придется через него пройти.

— Все, что случилось на Играх Ариев, остается на Играх Ариев, — неуверенно начал я. — Но мы оба были там…

Я запнулся в нерешительности. У меня возникло ощущение, что я подношу спичку к толстому шнуру, конец которого спрятан в бочке с порохом, и мне нужно решить, чиркну я ею или верну в коробок.

— Ты любила Тульского?

— Он был идеалистом, — ответила она после длинной и мучительной паузы, уперев взгляд в вазочку с тающим мороженым. — Таким же, как ты. И кто знает, как все сложилось бы, если бы не погибла Бояна…

Лада едва заметно пожала плечами и подняла взгляд на меня.

— Наверное, любила, — добавила она совсем тихо. — Для него я была заменой Бояны, а он для меня — заменой тебя. И я любила тебя, Олег, даже когда была с ним. Тогда особенно сильно. Закрывала глаза — и видела твое лицо, открывала — а передо мной был Ярослав. И почему-то не получалось радоваться тому, что он живой, а ты, как мне тогда казалось, лежишь в черной, промерзлой земле. Получалось только горевать. Каждый день. И каждую ночь.

Лада отвернулась и утерла глаза тыльной стороной ладони.

— А ты — меня любил? — спросила она. — Когда был с Веславой, а потом — с Забавой? Или с кем-то еще?

Я смотрел на нее — на ее влажные ресницы, на покрасневший кончик носа, на чуть приоткрытые губы, на маленькую родинку у самого уголка рта, которую я бесчисленное количество раз целовал. Я смотрел на нее и понимал, что любой ответ, который я сейчас дам, будет одновременно и правдой, и ложью, потому что действительно ее любил. И одновременно любил Забаву, с которой меня связывала самая страшная, самая темная, самая безудержная страсть, какую только можно себе представить.

— Никого, кроме них, у меня не было, — честно признался я, уйдя от ответа на вопрос.

Я мог бы сказать, что не люблю Забаву, что это лишь страсть, от которой сходишь с ума, но во-первых, это была неправда, а во-вторых,