Игры Ариев. Книга седьмая - Андрей Снегов

преданности. Рано или поздно тебе надоели бы Игры, и ты правил бы Псковом вместе с Веславой, будь она жива! А теперь ты женишься на моей средней. Если будет нужно, я и младшую за тебя отдам!

— Возможно, я еще не вкусил сладкого яда Апостольной власти в полной мере, — медленно произнес я.

— Ты — один из дюжины молодых наследников, — заверил меня самодержец, — которые будут править Империей десятилетия, если, конечно, нас не задавят Твари. Этот список был составлен несколько лет назад моими аналитиками и с тех пор практически не менялся. На него не повлияли ни Игры Ариев, ни смерть твоего отца, ни смерть Веславы.

Он положил мне руку на плечо. Не тяжело, как полчаса назад в объятии у трапа, а почти ласково — как кладут руку на плечо старшие, желая поддержать младших в трудную минуту. И от этой мнимой ласки мне стало страшнее, чем если бы он сжал мое плечо железной хваткой.

— Значит, весь последний год меня вели на поводке, словно цирковую собачку? — спросил я, сдерживая поднимающийся изнутри гнев.

— Как молодого волка, — без тени иронии поправил меня Император. — Цирковая собачка прыгает через обруч за подачку и виляет хвостом. Молодой волк идет по своему следу, и вожаку остается лишь наблюдать да изредка корректировать направление, когда зверь забирает слишком далеко в сторону. Молодых волков нужно направлять и поддерживать, иногда за их спиной и даже против их воли. Иначе они забредают туда, откуда уже не возвращаются…

Я молчал, потому что любое слово, сорвавшееся у меня сейчас с языка, могло выдать мои истинные чувства. Молчал и шел рядом с самодержцем, стараясь не отрывать взгляд от гранитных плит набережной. И пока я шел, в голове моей одна за другой выстраивались в ряд страшные, оглушающие мысли. Мысли, которые я долго и упорно гнал прочь, и которые именно сейчас, под этим ясным майским небом, наконец взяли надо мной верх.

Все эти годы — все эти восемнадцать лет моей жизни — я был не хозяином своей собственной судьбы, а одной из второстепенных фигур в чьей-то очень длинной, очень тщательно продуманной пьесе. Я был куклой. Деревянной куклой на ниточках, как те, что показывают на ярмарках бродячие комедианты — с нарисованным улыбчивым лицом, в безобразном наряде из лоскутов, с хлопающими в нужные моменты руками и подкашивающимися в нужные моменты ногами.

На куклу натянули не тот образ, который мне был дорог, а тот, который выбрал невидимый режиссер. И мечом меня заставили махать не там, где мне хотелось, а там, где это требовалось по сценарию. И девушек мне подкатывали тех, которые были предусмотрены кастингом. И друзей моих убивали тогда, когда это нужно было для драматического напряжения. И отца мне подменили — биологического на номинального и обратно, потому что иначе сюжет не складывался.

Этот сценарий не изменить. Не поправить ни на одну строку. Реплики выучены, мизансцены выверены, освещение настроено. Можно лишь покинуть сцену — но в этой пьесе уход сопровождается одним-единственным эффектом. Погребальным костром.

— Я рассказал тебе все это, — произнес самодержец, нарушив затянувшуюся тишину, — потому что ты — будущий член Императорской семьи и умеешь молчать. Это редкое качество в твои годы, и оно стоит дорого. Я не шахматист-одиночка, мне необходима команда помощников и единомышленников!

Он остановился, отнял руку от моего плеча и развернулся ко мне лицом.

— Я хочу услышать прямой ответ, глядя тебе в глаза, — тихо сказал он. — Ты со мной и Империей⁈

Козельский был прав — чтобы играть с Императором на равных, нужно точно знать его план. До последней мизансцены. Главную на сегодня я знал, и мне нужно было покинуть репетицию живым. Тогда, и только тогда, я смогу не просто сорвать этот план, а переписать всю эту удову пьесу — собственной рукой, на собственный лад и с собственным финалом.

— Я с вами, — уверенно соврал я.

Произнося эти три слова, я одновременно мысленно вытаскивал из глубины собственной памяти все то благодарное, светлое, мальчишеское, что у меня когда-либо было.

— Я верил в тебя с первого дня Игр! — с гордостью заявил Новгородский и снова положил мне руку на плечо.

В голосе его звенело удовлетворение мастера, чье изделие наконец прошло заводские испытания. Самодержец был доволен мной — действительно, по-настоящему доволен, и это его удовольствие отзывалось на моей коже мелким покалыванием, словно он милостиво позволил мне принять малую часть его рунной ауры.

И в эту секунду кровь отхлынула от моего лица.

«Я верил в тебя с первого дня Игр!» — я повторил эту фразу про себя один раз, второй, третий — и каждый раз она обрушивалась на меня с новой силой. С первого дня Игр. Не с первого дня нашей встречи в Старой Ладоге, когда церемония закрытия Игр должна была стать первым нашим знакомством. Не с момента, когда Веслава, по версии официальной хроники, выбрала меня в женихи. С первого дня Игр, на которые я попал случайно — благодаря тому, что Псковский убил мою семью в Изборске и усыновил меня.

Самодержец оговорился. Старый, опытный политик, всю жизнь оттачивавший свои реплики до бритвенной остроты, в одну неосторожную секунду обронил то, что обронить не должен был никогда. Маленькая трещинка в безупречной броне его маски. Маленькая, но достаточная для того, чтобы я увидел сквозь нее всю изнанку его пьесы.

Я понял окончательно, без всяких оговорок, что Козельский и Волховский были правы. Что моя свобода была искусно разыгранной иллюзией. Что мое восхождение на трон Псковского княжества — не результат отчаянной борьбы и не подарок судьбы, а итог долгой, продуманной операции, длящейся с момента появления в моем доме Апостольного князя Псковского. А может быть — и задолго до него.

— Почти год назад вы дали разрешение Псковскому на поле с моим отцом — князем Изборским, — медленно и тихо произнес я. — Моя семья была уничтожена для того, чтобы я занял место Апостольного князя Псковского?

Император ответил не сразу. Он молча смотрел мне в лицо. Долго смотрел. Дольше, чем требовала вежливость, дольше, чем уместно было удерживать чужой взгляд при таком вопросе. И я смотрел на него — не отводя глаз, не моргая, как загнанный зверь смотрит в дуло ружья охотника.

— Для того, чтобы ты получил шанс стать им, — так же медленно произнес он. — И ты не преминул им воспользоваться!

Я смотрел на Императора и одновременно чувствовал, как у меня в груди просыпается выкованная на Играх Ариев решимость, которая позволяет