Товарищ Песня. Музыка Страны Советов - Сергей Цветаев

бобина, трофейная, выдали мне до армии в типографии как почётному курьеру. И отнёс увесистый свёрток на улицу. Как бы к мусорным бакам, но интеллигентно – в сторонке на бортик положил.

Покупали мы всё в комиссионках. Вещи были… не люкс, конечно. Да только не в том дело – одна жизнь закончилась, другая началась и почему так, я и сам не знаю. До сих пор не знаю.

А Шейкин Стивенс был и остаётся хорош. Это уж вы мне поверьте. Все эти его адские ранние штучки, хоть и голоса не было у него никакого.

«Hey Mae», «Marie, Marie», «Loneli Blue Boy», «Move», «Slippin and Slidin», «This Ole Hous», «Green Door» и прочее, многое прочее.

Рок-н-ролл, знаете ли.

Мы отстали от поезда.

А он – он никого и никогда не ждал и не ждёт.

Он вечен.

Long Live Rock'n'Roll.

И точка.

Скрижали

По волнам моей памяти

Сорок четыре года подряд. Раз за разом и день за днём. Я мысленно вхожу в тот кабинет. В ту комнату. Которой больше нет.

Всё как у Максимилиана Волошина.

Это ведь с его стихов начинается эта история.

Воспоминания детства. Сверкающий на просвет целлулоид плёнки памяти. Нечто невосстановимое. Нечто, что никому не под силу уничтожить.

Отец слушал малиновый с розовым яблоком диск каждый день. А я каждый день смотрел на него сквозь солнце (потом, когда он снимался с вертушки), разглядывал конверт с античными фигурами и непонятно откуда взявшимися среди них мотоциклистами, представлял себя в корзине воздушного шара, уносимого гусями или ещё кем в верхний правый угол, и не понимал, никак не мог понять – что со мной происходит.

Я любил эту музыку? Мне хотелось под неё беситься и скакать по дивану, крича и размахивая руками? Нет…

Она доводила меня до слёз? И это вряд ли. Что тогда доводило до слёз? Сломавшийся любимый игрушечный луноход, утонувшая в дачном пруду гэдээровская подводная лодка? Мы и фильмы про войну смотрели стиснув зубы – плакали взрослые, не мы…

Другое.

Музыка становилась мной. Сам же я – на время исчезал. Оказывался далеко-далеко, в жарких странах, в караванах восточных купцов, на палубах кораблей, которые везли в сказочную, мифическую Атлантиду дары небесные. Я блуждал средь камышей, туманов, тростника, и крики птичьего клина посреди одиночества осени разрывали мне маленькое непослушное сердце.

Там был ритм.

Он с тех пор вошёл в мою кровь навсегда.

Там был голос.

Наверно, поэтому я заболел годы позже голосами поистине великих.

Там был сложный, ни на что не похожий рисунок – танец многих сплетённых нитей, и я бежал вместе с ним, искал и не находил тот первый клубок, ту искру первоматерии, из которой всё вспыхнуло, обернувшись миром.

Так сложно и долго.

Я никогда не думал, что это так сложно и долго – жить в одном виниловом альбоме одного очень странного мастера, творившего вечности назад. А ведь он жив и поныне.

Я как-то сразу его запомнил – Давид Тухманов. Это было так просто, отпечаталось в памяти само. Как и песня-плач никем не виданного, сгинувшего на чужбине студента, подхваченного и вознесённого в миг последний всемогущими богами рваных плащей и долгих дорог – вагантами.

Ваганты поразили меня совершенно.

Позже, разыскав и прочитав всё дошедшее из них до нас, я понял – там были сплошь заклинания. В каждой строчке. На судьбу и злую годину. На застолье и вечер в кабаке, быть может последний, после которого – ничего и небо без звёзд.

Маги.

Мастеровые слова.

Вот стою, держу весло,

Через миг отчалю.

Сердце бедное свело

Скорбью и печалью.

Тихо плещется вода,

Голубая лента.

Вспоминайте иногда

Вашего студента.

Чего только не помещается в человеческом сердце…

И, наверно, хорошо – если болит оно от такого.

В той далёкой, почти мифической теперь уже стране, мы клялись друг другу в верности на века, признавались в любви до гроба, верили в героев и титанов, создавших, воздвигнувших в красном и алом шестую часть суши.

Так странно…

Это всего лишь пластинка.

Кусок картона.

Кусок винила.

И звук.

И слова.

Девятое сентября 1976-го.

Дата выхода альбома «По волне моей памяти».

Первый тираж «Мелодии» до магазинов практически не дошёл – он как будто растворился в уготованной ему вечности. Самое малое, сколько стоил с рук – десятка, а то и четвертак. Альбом всё печатали и печатали. И он оказался везде и в каждом доме. У вас ведь он тоже был, помните? Или у ваших родителей, у ваших бабушек и дедушек – я почти уверен, что был. Он стал такой лампочкой распознавания «свой-чужой».

Как они нас хаяли…

И тогда, и всегда – «братья» за рубежом.

С каким нескрываемым чувством превосходства именовали лапотниками чумазыми и перекатной голью.

А Тухманов соединил на двух сторонах виниловой пластинки все времена и все знамения времени: Волошина и Мицкевича, Бодлера и Верлена, Шелли и Гёте, Гильена… Кому был известен тогда Гильен?!

Ахматову! Словно ведущую незримый, никем никогда неслышимый горестный диалог с Сафо…

Богу равным кажется мне по счастью

Человек, который так близко-близко

Пред тобой сидит, твой звучащий нежно

Слушает голос

И прелестный смех…

Не любишь, не хочешь смотреть?

О, как ты красив, проклятый!

И я не могу взлететь,

А с детства была крылатой…

Как это было возможно?

Зачем это было сделано?

Почему?

Всех привлечённых вокалистов заставлял он петь так, чтобы никто их не мог узнать: «Чтобы никто тебя не узнал, понимаешь? Никто!» И ведь никто и не узнал. Поначалу. А потом…

Александр Барыкин, Сергей Беликов, Мехрдад Бади, Владислав Андрианов, Людмила Барыкина, Игорь Иванов. Все проснулись знаменитыми. И грустно, и смешно – как они об этом вспоминают.

Андрианов – очень откровенно и весело. Почти как шалопай, наспех причёсанный и застёгнутый на все пуговицы завучем прямо перед выходом на школьную сцену:

Тухманов оторваться дал прилично… Мы же тогда ничего не знали о его планах – записали и записали… Однажды утром стою на автобусной остановке, а изо всех окон сплошняком льются песни – «Во французской стороне…» и «Когда это было, когда это было? Во сне? Наяву?..» У нас у всех тогда вдруг рожи стали такие умиротворённые,