Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

– Есть и социальный слом, пусть и не такой масштабный, как можно было бояться в конце февраля, но уже сейчас ни с чем не сравнимый. Сотрудники (в том числе рабочие) ушедших с рынка западных компаний, военные, которым вместо парадов и путевок в Крым достались теперь командировки, очень вероятно, в один конец. Благополучные работники благополучных компаний в диапазоне от «Яндекса» до «Аэрофлота» – одним теперь заботиться о «релокации в Израиль», другим – сидеть, уткнувшись в выключенный станок (скорее компьютер, конечно), ожидая сокращений. Те раздражающие неравнодушных праздничные толпы на Патриарших – они ведь не от хорошей жизни прячутся в своем угаре, и следующей гулянки может просто не быть, пожалейте их.

– У уехавших – который месяц в пути, второй, третий? Арендованная квартира в Батуми или Тель-Авиве так и остается приветом из знакомого прежнего мира, затянувшийся отпуск и не более. Тут тоже временность, которая черт ее знает, чем потом прорвется.

– Кому война, кому мать родна. Заезженная такая поговорка, ну и легко ее проиллюстрировать лоснящимся тыловиком, чиновником, снабженцем, политработником. Кто у нас бенефициар войны, кроме Путина? Типажей не так много, но из менее очевидных – вот, скажем, Марка Фейгина вы в довоенной жизни когда последний раз вспоминали? Дело Pussy Riot в 2012, а еще? Вот именно, смайл.

– Озлобленность – даже не та, которая в соцсетях (хотя и в них – для невнимательных создали целый телеграм-канал Дмитрия Медведева; хорошо знакомый нынешнему поколению бывший президент как будто сверх меры наглядно бьется в злобной и отвратительной истерике, каждый пост – как предсмертная записка), а которая вообще. Поводов быть спокойным не осталось, не осталось и поводов быть добрым. Потряхивает так или иначе абсолютно всех. Довоенные моды предстают в новом жутковатом виде – если в мирное время люди мучились депрессиями, пили таблеточки, ходили к аналитику, то теперь-то их круг пополняется каждый день теми, кто и к врачу не пойдет никогда, и лекарств пить не станет, а те, кому полгода назад хватало назначенных рецептов, сползут теперь в клиническое безумие, не будучи остановленными никем. Новая нормальность орет на ближних и размахивает кулаками. Часто до сих пор говорят, что всему виной персональное безумие Путина – скорей всего, так и есть, но если его, всесильного, не удержали верные доктора и адьютанты – кто вас удержит, или ваших суицидальных знакомых, или ту истеричку из фейсбука – где та таблеточка, где та смирительная рубашка? Общенациональный стресс и общенациональное сползание в депрессию – чем и как оно выстрелит, и кто его вылечит, если и ваш, и той истерички аналитик два месяца как уехал в Ереван и пишет оттуда антивоенные (и тоже, скажем прямо, скорее нездоровые по интонации) посты в фейсбуке?

Как в самолетах говорили про кислородную маску – сначала на себя, потом на ребенка (то есть на всех остальных; даже ребенок – это тоже все остальные, потому что никто его не спасет, если не спасешься ты сам). Наверняка у каждого есть ответ, какая развязка ему кажется желательной и лучшей, но ложно понятая эмпатия ставит собственное «я» на последнее место. Люди болеют за других, переживают за других, о себе не думают совсем. Приемлемой ли будет цена победы (победа – что бы это ни значило), если ты сам ее встретишь ментальным и моральным инвалидом, поломанным даже не войной, не льсти себе, если ты не в Мариуполе и не в Северодонецке, а новостями, потребляемыми в сотнях или тысячах километрах от нее. Ты против войны – вот и не участвуй в ней, не привязывай себя к тем, кто ведет ее, очерти собственной линией фронта лично себя. Война не кончится, пока так много людей добровольно превращают себя в точки на штабной карте, впускают ее в себя, пересчитывают собственное будущее на разрушенные чужие жизни. А что если мир от войны только и можно спасти, спасая прежде всего себя?

1 июня 2022

Довоенная Россия еще не вызывает всеобщих и бесспорных ностальгических чувств, но список потерь, понесенных обществом в тылу, уже впечатляет, уходит прежний жизненный уклад с ресторанами, театрами, Никольской 2018 года и что там еще было в той России, уходит сама прежняя жизнь, и если искать какое-то главное слово, которое много значило раньше и ничего не значит теперь – наверняка о таком слове можно спорить, но давайте предположим, что это слово «успех».

Стремление к успеху – самое естественное человеческое свойство, каждый хочет добиться успеха в своем деле, даже если само дело маленькое и незначительное; успехов желают, поздравляя с днем рождения, к успеху шел тот пацан из мема, которому не фортануло, успех – всегда на горизонте, и само движение к нему, даже когда он оказывается недостижим, в каком-то смысле и есть жизнь. Конечно, не каждый, отвечая на вопрос о смысле жизни, ответит, что хочет успеха, но на такие вопросы можно и не отвечать – живем, движемся, и однажды повезет. В труде, в личной жизни, да в чем угодно.

Успех – явление социальное, и, достигая его, человек оставляет позади тех, кому, допустим, повезет когда-нибудь потом («потом» – это и «никогда», но категоричность в таких вещах точно не нужна). Успешные люди нулевых так или иначе были противопоставлены лузерам, неудачникам, но с годами общественное соревнование становилось все менее жестоким. Популярная формула про не вписавшихся в рынок – она как бы из девяностых, но в действительности как раз из нулевых, именно тогда ее заездили именно как свидетельство более жестких, но уже ушедших времен, эпохи новых русских и нищих бабушек у мусорных баков. Бабушки в рынок действительно не вписались, но современники старались об этом не думать, рефлексия пришла именно в более благополучное время, которое позволяло уже оглядываться на остальных, и по мере того, как жизнь становилась сложнее и многограннее, доступнее становился и успех. Последний всплеск острого противостояния успешных и неуспешных – тех же времен, лет пятнадцать назад, интеллигентская страшилка про эффективного менеджера, который чужд духовности, которому плевать на людей, и у которого «теперь здесь офис» – но к концу десятых и это стало нестрашным ретро; эффективная бездуховность, развиваясь и взрослея, как-то нашла общий язык с романтической духовностью, и хотя экстремальной формой успеха в конце концов можно было считать нечто совсем неприятное, условного Игоря Сечина, других разновидностей успеха становилось все больше –