Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

а стоящий позади капиталист в цилиндре сует в эту руку пачку денег. Художника звали на самом деле Гельмут Герцфельд, а фамилию он сменил на английскую, протестуя даже не против нацизма, которого еще не было, а против вильгельмовского ура-патриотизма в 1915 году. Умрет, конечно, все равно немцем, заслуженным деятелем ГДР, но вряд ли он думал об этом, выписываясь из немцев и уезжая потом из родной страны. Наша вновь обретаемая хартфилдовская традиция выглядела бы пародийно («Зовите меня Хартфилденко»), если бы частью ее не было вот это эмоциональное столкновение со смертью таких, как ты сам. Майор Журов открывает гроб – жених приехал! – а ты равнодушно отворачиваешься или шутишь про военный корабль. Нормально ли это?

В этой войне украинцы заслуживают и сочувствия как жертвы, и уважения как храбрые солдаты, но из уважения и сочувствия не следует отождествление с ними. О том, что у русских нет права на это отождествление, много говорят, чаще грубо, и украинцы, но даже если бы не говорили – как будто с русской точки зрения это выглядит иначе. Чем бы ни кончилась война, последствия ее нам преодолевать не вместе, военный опыт у русских и у украинцев принципиально разный вне зависимости от того, как тот или другой русский смотрит на войну и на солдат. Военные разрушения – это не только обугленные дома и свежие могилы. Довоенная Россия уже сейчас, пока бомбят только Теткино и аналогичные села, разрушена в каком-то смысле гораздо сильнее, чем Украина, давний общественный раскол, терпимый в довоенное время, уже закровоточил и рано или поздно приведет к такому противостоянию, что и окружающий пейзаж обуглится как будто сам собой. Кому сейчас кажется, что безболезненный выход из войны доступен по паролю «Слава Украине», для того будущие неизбежные потрясения окажутся максимально шокирующими, если не фатальными. Выживет тот, кто отдает себе отчет, что ему некем быть кроме как русским, а задача, поставленная реальностью еще в конце февраля – минимизировать собственные потери. Надо учиться не дерусифицироваться, а де-Z-фицироваться – это и честнее, и рационально надежнее.

25 мая 2022

Первая волна была – после революции, после падения врангелевского Крыма и еще сколько-то лет, пока советская власть изготавливала замок для границы (многие из тех, кого мы заслуженно относим к эмигрантам первой волны, отпрашивались уже у большевиков, ходили за справками в ГПУ и оформляли командировку в советских учреждениях – но все равно «белогвардейцы», кумиры будущих булкохрустов). Первая волна – самая любимая, самая воспетая, признанная и оцененная метрополией еще задолго до крушения советской власти. Первая волна – это перезахороненный в СССР на излете застойных лет Шаляпин, это официальный литературный классик Бунин, это Набоков, с которым себя привыкли соотносить даже уезжающие за границу в отпуск – кричишь в отеле «Тагил», а сам думаешь о России – «Отвяжись, я тебя умоляю».

Вторая волна – в войну, остарбайтеры, пленные и те, кто, сотрудничая с немцами, смог потом уйти с ними. Самая народная, самая пролетарская, самая бессловесная. Те, кого и до сих пор чаще назовут власовцами, даже если они вообще никак не соприкасались с РОА. Те немногие, чьи голоса оказались услышанными в России – Осипова с «Дневником коллаборантки», Иванов-Разумник. Те, кого разыскивает Игорь «Лабас» Петров, герои исследований Кирилла Александрова. Те, кого не вспоминают, не знают, кем не гордятся.

Третья волна – позднесоветская, по израильской визе или по настоятельной просьбе органов, реже невозвращенцы из престижных командировок. Советские люди, чаще благополучные, а если и не очень благополучные, то образованные, а если без степени, то с деньгами. Сюда же беглецы, Слава Курилов, прыгнувший с советского круизного лайнера и вплавь преодолевающий океан навстречу свободе. Поэт Бродский, танцор Годунов, художник Шемякин, актер Крамаров. Ветеран «Литературной газеты» Вагрич Бахчанян подсказывает новоприбывшему Эдуарду Савенко эффектный псевдоним. Довлатов и его герои. Наши современники, а часто и знакомые. В те же годы, которые считались «концом истории», у нас случился и конец эмиграции, потому что если граница открыта, и можно ездить туда-сюда, сама философия отъезда перестает быть актуальна, и тот, кому Россия снится в Париже, отличается от приехавшего в гости только тем, что у одного есть обратный билет, а другой не захотел его покупать – просто не захотел.

Пусть символом трех волн будет Борис Коверда. Уехавший с родителями гимназист, застреливший на варшавском вокзале большевистского эмиссара Войкова, потом – офицер дивизии «Руссланд», и наконец, наборщик в нью-йоркской типографии, нападающий с молотком на Эдуарда Лимонова – хорошо, что не убил, но хорошо также, что напал, потому что только благодаря этому мы и знаем, что он дожил до восьмидесятых, став в конце концов тихим американцем.

Уже были попытки назвать четвертой волной новые, постсоветские эпизоды массового отъезда, и вполне может быть, что настоящая четвертая волна еще впереди, но, по крайней мере, сейчас кажется, что именно нынешнее – это и есть четвертая волна. Социальная группа «айтишники» как самая подвижная и вроде бы массовая, журналисты, оппозиционные активисты, просто мужчины призывного возраста, опасающиеся мобилизации, и некоторое количество знаменитостей, первая из которых – Алла Пугачева, которая пусть и молчит, но сама собой символизирует значимость момента. Пугачева для четвертой волны – буквальный аналог Шаляпина для первой (даже формально – Шаляпин был первым народным артистом советской России, Пугачева – предпоследняя народная артистка СССР), столп национальной культуры, с которым власть не готова ссориться и после эмиграции, имя, которое не вытрешь из памяти, и которое при жизни или после, но обязательно вернется, а имена нынешних хозяев страны не будут значить вообще ничего.

Буниным, бесспорным и состоявшимся классиком, политизированным вопреки его воле, оказывается БГ, и когда он бросается на недоноска из «Известий», пытающегося троллить его вопросами о родине, напрасно удивляются те, кто привык видеть в Гребенщикове просто певца – та, оформившаяся еще во времена «Радио сайленс» принадлежность к миру, которой он безусловно дорожил и которая, в общем, и была источником всего его творчества, закончилась, обернулась ролью невозвращенца, в любом случае трагической и никогда для него не желательной. Россия, которая есть теперь – это Россия без Гребенщикова, и это такая, в общем, очень понятная характеристика, вообще не нуждающаяся ни в каких пояснениях.

Уже изменилась (и как будто навсегда) география русской Европы, контурную карту приходится разрисовывать заново, и нет больше на ней, например, Парижа, бывшего сто лет назад безусловной столицей нашего рассеяния, и сползли на периферию любимая молодежью нулевых Барселона, обязательная