Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

для интеллигента Венеция, да даже и (одно время центральный для политэмиграции) Лондон. Зато самыми жирными точками на карте делаются Тбилиси, когда-то бывший просто недорогим и недалеким туристическим направлением, и Ереван, которого просто никогда не существовало. Колоссально выросли акции малоинтересной («здесь как раз служил мой батя в шестьдесят восьмом году») Восточной Европы, Белград уже не дыра и не провинция, «Медуза» в Риге больше не одинока, в Вильнюсе наши активисты и журналисты – как белорусы пятнадцать лет назад. Было время, все старались проезжать мимо скучной Варшавы, теперь и Варшава имеет значение, а Берлин – как будто Нью-Йорк. Движение продолжается, кто-то продолжает путешествие, кто-то сдается и возвращается, но колебания маятника кажутся уже затухающими – решается проблема с банковскими карточками, сняты квартиры, часто уже и дети устроены в школы, складываются сообщества, ощущение временности хоть пока и не уходит, но уже не такое острое. Если в России все зависнет хотя бы на годы, если пройдет несколько зим, то четвертую волну уже без натяжки будет можно ставить в один ряд с тремя предыдущими, она уже состоялась.

Ждать ли от нее высокой культуры – лучше не надо; от второй волны почти ничего не осталось, вот на нее и надо ориентироваться, лучше занижать ожидания, чем завышать. Но сам разговор о культуре – он ведь из ошибки выжившего, все помнят Бунина и Рахманинова или Довлатова и Бродского, но на каждое имя приходятся сотни и тысячи безымянных, навсегда потерявшихся и либо трагически пропавших, либо в благополучном случае положивших начало новым французским и каким-нибудь еще семьям, о которых у нас в этом контексте и не помнит никто.

Думая об уехавших сейчас, естественно ожидать, что они напишут «Другие берега», или убьют Войкова, или вступят в какой-нибудь будущий легион, но нет же – типичными будут браки с местными, новые трудоустройства и, возможно, новые же конфигурации европейского криминала, новые анклавы типа Брайтон-бич, новые русские магазины, часто под видом украинских. Об этом думать скучнее, чем о политике, но, с другой стороны, чем это не политика? Даже с той точки зрения, что пройдет сколько-то лет, и натурализованные избиратели русского происхождения или их дети в той же Литве окажут решающее влияние на какой-нибудь правый или левый поворот.

А что до политики в буквальном смысле – понятно, что она и будет, и уже есть, и форумы будут, и конкуренция, и лидерство, и даже тема с паспортами хороших русских наверняка никуда не уйдет. Но чем оформленнее и устойчивее эмигрантские структуры, тем укорененнее они в местах пребывания, а чужое поле притяжения неизбежно делает их не имеющими значения для метрополии (на каждое успешное «правительство в изгнании» история знает с десяток неуспешных). Потребность в альтернативе при этом есть и будет, но поиски ее и конструирование станут или даже уже стали, если считать, что они начались, внутрироссийским вопросом – там, под глыбами, среди карликовых берез в тундре, в глубинах номенклатуры и путинского истеблишмента. Как было сказано в главном довоенном новогоднем фильме – «за расставаньем будет встреча», и, думая о будущей встрече уехавших и оставшихся, стоит помнить, что последнее слово останется именно за теми, кто переживет конец путинского времени в России. В программу внеклассного чтения для четвертой волны эмиграции стоит внести незаслуженно забытый манифест третьей – открытое письмо «Пусть Горбачев представит нам доказательства», в котором лидеры советской эмиграции высказывали свои сомнения по поводу перестройки. Сейчас понятно, что сомнения оказались вполне обоснованными, но перестройку письмо не отменило и даже не уточнило, а большая часть подписантов – Любимов, Зиновьев, Аксенов, Неизвестный, – в итоге примет правила игры и встроится в постсоветскую российскую реальность, спроектированную не ими (не встроятся Буковский и Максимов, но их и победителями никто не назовет – при этом у обоих будут попытки противостоять постсоветским порядкам, у Максимова в 1993, у Буковского в 2007). Как видите, господа, и эмиграция не дает весомых поводов для надежды.

27 мая 2022

Битву за Донбасс анонсировали заранее, ждали несколько недель, и вот она уже идет – российская армия взяла Лиман, от Лимана дорога на Славянск, ожидается штурм Северодонецка, и будь сейчас начало марта, происходящее воспринималось бы как часть общей апокалиптической картины, когда сообщения с фронта шли вперемешку с новостями о санкциях, внутрироссийском закручивании гаек, антипутинской консолидации западных стран – ну, помните, когда сегодня отключают «Эхо Москвы», завтра отключают SWIFT, послезавтра отменяют концерт Гергиева, и непрерывно – обстрелы Харькова, обстрелы Киева; непрерывный и сверх меры плотный поток самых плохих и непредставимых ранее новостей, когда не хочется просыпаться утром, потому что понятно, что ничего хорошего не будет вообще.

Потом все чуть замедляется, новостей с фронта делается меньше, и они перестают быть фоном, только если происходит что-то из ряда вон – Буча или гибель «Москвы». Долгая битва за Мариуполь. Российские новости – о том, как из страны уходят знаковые для потребительского рынка компании. В политических делах – запоздалый бенефис профессора Соловья. Болен ли Путин, что стало с Шойгу, кто будет преемником. Слухи о мобилизации. Феномен бабушки с флагом.

И теперь – очередная смена и ритма, и настроения. По Мариуполю ездят автозаки с телевизионными экранами. Завоеванные регионы переходят на рубли и на телефонный код +7. Хуснуллин в Мариуполе и Херсоне. В Мелитополе улица Судоплатова. Национализированы завод «Москвич» и «Макдоналдс», все говорят, что новости похожи на «Панораму», как будто это плохо, хотя «Панорама» как жанр – это смешные новости, а не страшные. И не скажешь при этом, что нет страшных новостей, война остается войной, и битва за Донбасс идет, но от февральско-мартовского шока уже ничего не осталось.

Был момент, когда российская сторона чуть ли не открытым текстом грозила миру ядерной бомбой, было ощущение неизбежности, но неизбежность растаяла в воздухе, вместо нее теперь – угрозы зернового эмбарго, есть повод ждать голода, но в сочетании с исчезнувшим ядерным ожиданием ожидание голода выглядит гораздо менее страшным, и дело даже не в том, что перебои с едой воспринимаются менее апокалиптично, чем превращение в ядерный пепел – просто если угроза пепла сошла на нет сама собой, то и угрозу голода трудно воспринимать на той же трагической ноте. Чем больше угроз, тем меньше угроз.

Бесконечного шока не бывает, адреналин выветривается, жизнь продолжается. Формула про трагедию и фарс на самом деле довольно жестокая – когда машины с телеэкранами заедут в разрушенный Северодонецк, а по улицам