Маг по прозвищу Кобра-II. Предстоятель - Михаил Востриков

проинструктировали — можно иметь счет, но в месяц с него тратить в ларьке не больше $215 на еду, плюс $30 на шмотки — кроссовки и прочее. Набор продуктов в ларьке — макароны, рыбные консервы, печенье, конфеты, мороженое, витамины. За участие в драке и прочие действия насильственного характера могли поместить в карцер сроком на 30 суток.

Вроде всё было ясно…

Ещё его спросили о принадлежности к определённой группировке. Их было очень много: белые, националисты, чёрные, индейцы, азиаты, северные мексиканцы, южные мексиканцы, криминальная группировка юго-запада США, бульдоги и др. Принадлежность к конкретной «банде» учитывалась при размещении в камере.

Однако никто не предупредил Кантарера, что если заключённый не относился ни к одной из группировок, ему было лучше поскорее примкнуть к какой-нибудь. Иначе он окажется изгоем-одиночкой, над которым все будут издеваться, «беспределить» и которого будет некому защитить.

Так оно и вышло!

Это в России просто так без причины в тюрьмах не «опускали». Только строго по «понятиям». И вариант, при котором новичка в камере пускали по кругу лишь потому, что он был слабее физически, чрезвычайно редок. Это беспредел и по все тем же «понятиям» строго карался — вплоть до «опускания» самих насильников.

Но в США блатные понятия как таковые отсутствовали. Кто сильнее, тот и прав — таков был беспощадный закон американской тюрьмы.

«И если вы оказались в одной камере со здоровенным негром или латиносом, у которого руки толще, чем у вас ноги — можете не сомневаться, что у него уже есть относительно вас 'планы на вечер».

Насиловать тех, кто слабее — своеобразная традиция американских зеков, особенно чернокожих.

«Все эти хохмы про „подними мыло, любовничек“ из американских комедий про зеков — на самом деле не хохмы. Это самая что ни на есть подлинная американская реальность», — так мне рассказывал один россиянин, которому не повезло оказаться в американской тюрьме.

* * *

В камере площадью двадцать квадратных метров находились семнадцать человек, в основном черные, но верховодили белые. Внутри — огороженные душевая и санузел. Несмотря на естественную вентиляцию (решётчатую стену), духота в камерах была запредельная. Систем кондиционирования не было.

Сначала зеки вели себя так, как будто они его друзья. Однако в первую же ночь Кантарера под угрозой убийства изнасиловали по меньшей мере пятеро разных заключённых.

Быть изнасилованным с ножом, приставленным к горлу — это была самая худшая вещь, которую он только мог себе представить. Физическая боль опустошающая. Но ещё хуже была боль душевная, эмоциональная.

Утром Кантарер сообщил о своём изнасиловании сотрудникам тюрьмы и в отместку сокамерники по очереди помочились ему на кровать и выбросили его матрац в окно, что бы он перебирался в другую камеру. Жалобщиков нигде не любили.

После этого Кантарера поместили в специальный блок, под защиту. Однако там он тоже оказался не в безопасности. Туда помещали всех подряд, включая сексуально агрессивных. И так он оказался в одной камере с насильником, у которого был СПИД. Ночью тот заставил Кантарера сделать ему минет, а потом несколько раз изнасиловал. Кантарер кричал, пытался позвать охрану, но никто не пришёл ему на помощь.

Из спецблока Кантарер вышел уже с ярлыком «пидора». И куда бы он теперь ни шёл, все смотрели на него как на «пидора». Даже руководство тюрьмы считало, что для «пидора» нормально, когда его пользовали сокамерники. И когда он в очередной раз пришёл жаловаться на изнасилования, ему сказали:

«Но Вам же это должно нравиться, мистер Кантарер?».

* * *

Через неделю у Кантарера начались сильные кровотечения. Его обследовали в тюремном лазарете. При этом даже во время прохождения стандартных медицинских процедур его руки постоянно были закованы в наручники. Ожидающие своей очереди на приём заключённые тоже были пристёгнуты наручниками к специальным кольцам в стене, а лежачие больные к койкам и каталкам.

И там Кантарер узнал от врачей уже совершенно удручающие новости. Теперь он был ВИЧ-позитивным.

Ему захотелось покончить с собой. Он чувствовал, что его Мир рухнул. Он плакал. Он ощущал себя униженным, раздавленным, опущенным и уничтоженным.

В конце концов его поместили в одиночную камеру. Чтобы добиться этого, Кантарер серьёзно нарушил режим. Но только так он и скрылся от своих насильников до конца своего мизерного тюремного срока.

Покаяние Кантарера

Бозмен, штат Монтана.

«…у меня начался СПИД. Я не могу даже сосчитать, сколько разных лекарств мне нужно принимать каждый день. Я не могу делать многие вещи, которые мог делать раньше. И я сожалею… я очень сожалею, простите меня»

Мистер Сойер отложил письмо Гарри Кантарера в сторону. Его он получил ещё неделю назад и сейчас перечитывал вслух для своего приёмного сына и наследника Эколы Бести, как всегда взявшегося в его кабинете из ниоткуда. Вот только что его не было… и вот он уже сидел в кресле напротив.

Такое вот было письмо, хотя вчера в газетах уже появилось сообщение о скоропостижной кончине в Нью-Йорке владельца крупнейшего в мире нумизматического аукциона Гарри Кантарера.

— Зачем он это мне пишет… писал… как Вы думаете? — спросил у Эколы мистер Сойер, — Признаётся во всём, хотя мы итак всё знаем. Кроме того, что он оказывается изначально не хотел меня убивать, только попугать.

— Он не хотел умирать без покаяния, вот и написал, — ответил Экола, — И правильно сделал. И мы тоже правильно с Вами делаем, что всегда оставляем нашу месть Тому, кто Имя, он это по любому лучше нас управляет.

— Вы говорите о Боге?

— Да.

* * *

— Сколько их тут? — спросил я у мистера Сойера, перегружая ящики в свой «пространственный карман»

— Всё, что было написано в Вашей заявке, пятьдесят штук NLAW и пятьдесят штук JAVELIN, всего сто штук ракетных противотанковых гранатомётов самых последних моделей.

— Отлично, пока должно хватить! — сказал я.

Сцена 16. Война только начинается

Нападение на Ман

Если есть вероятность того,

что какая-нибудь неприятность может случиться,

то она обязательно произойдёт.

(Закон Мерфи)

Срочное сообщение, доставленное мне сегодня фельдегерем из Мана в город Колывань, столицу Окумы Жмудь — крайней тринадцатой западной окумы, гласило:

В сию нощь Ман покрушён четою Колоссов. Расточивши многая люди. Взломана Сулойская стлань, в пыль многая хоромы и домоименья в Мане и порубежной Окуме Йётселькя. Твой трианон и именьеце тож покрушены. Моя свита и маги супротив Колоссов немощны. Подступили оне от Сулойских гат. Вутрях там завиден засыпанный