Дотянуться до легенды#2 - lanpirot

Четыре подбитых танка дымились на нейтральной полосе, как четыре погребальных костра. Чёрный жирный дым поднимался к небу, смешиваясь с пылью и гарью. Пехота залегла — не понравился им наш подарочек. А как вы хотели? Так, что там у нас на очереди?

Всё вокруг рвалось и грохотало, и голос Кима в этой какофонии громких звуков до нас уже не долетал.

— Фомин! Давай осколочный! Врежем еще разок по пехоте!

— Есть осколочный!

Выстрел. Разрыв. Ещё цепочка серых фигурок легла в землю, некоторые из которых — навечно. Но на их месте появились новые фрицы. И они стремительно приближались. Двести метров… Сто пятьдесят… Пехота была уже близко. Очень близко. Сто метров…

— Картечь! — заорал я.

Фомин метнулся к ящику и выхватил нужный снаряд, начиненный картечью, и пушка саданула по фрицам, как из гигантского дробовика. Цепочку пехоты, бежавшую прямо на нас, скосило.

— Еще заряжай! Картечь! И следом тоже!

Каждый выстрел выкашивал десятки штурмующих. Пехота залегла, не дойдя до наших окопов те самые сто метров. А потом серые цепочки дрогнули и потекли назад, к своим. Немцы откатывались, возвращаясь на свои позиции — пехота, танки — все. Эту атаку мы отбили.

Я отлип от прицела и почувствовал, что меня трясёт от напряжения. В ушах опять раздался звон — тонкий, противный, как надоедливый комар над ухом. Во рту — привкус пороха и крови. Я даже не заметил, откуда появилась кровь, только почувствовал на губах солоноватую металлическую горечь.

— Кажись, выстояли? — хрипло произнес я. В горле першило от пороховой гари, даже голос был чужой, скрипучий.

— Выстояли, товарищ старший сержант! — чуть не хором отозвались бойцы.

— Сиротинин! Обернулся на голос — к нам бежал комбат. — Срочно на запасную! Живо! Сейчас фрицы накроют!

Едва он это прокричал, как немцы действительно вновь начали обстрел наших позиций из минометов. Видно, хорошо мы им встали поперёк горла. Да и пристрелялись, сволочи! Мины рвались всё ближе и ближе. Ещё немного — и нас действительно накроют.

— Расчёт! Снять орудие! — заорал я. — На запасную! Живо!

Мы схватились за станины. Четыреста килограммов стали — на лямках, на руках, под миномётным огнём противника. Серёга упёрся плечом, Фомин тянул за колесо, Зайцев навалился всем телом. Но пушка пошла — благо, что не такая тяжелая.

Задыхаясь, мы наконец-то вкатили нашу сорокопятку в заранее приготовленный еще вчера запасной окоп. Поставили, как положено, затем притащили ящики со снарядами и рухнули на дно окопа, хватая ртом воздух. Рядом тяжело дышал Серёга, вытирая потное лицо рукавом. Фомин лежал на спине, глядя в небо.

Зайцев сидел, привалившись спиной к станине, и его огромные ладони мелко дрожали. Не от страха — от перенапряжения. Четыреста с лишним килограммов стали, перетащенные на руках под миномётным огнём, даром не проходят.

Но расслабляться было рано. Мины продолжали рваться — всё ближе, всё злее. Немцы пристрелялись и теперь методично утюжили наши позиции.

— Головы не поднимать! — рявкнул я, вжимаясь в земляной пол.

Следующая мина рванула метрах в пятнадцати правее. Осколки просвистели над бруствером с мерзким звуком, и один из них с противным лязгом ударил в станину орудия. Фомин вжался в землю, обхватив голову руками. Каска съехала ему на затылок, но он, похоже, этого даже не заметил.

Свист и очередной разрыв. Миномётный обстрел — это самое мерзкое, что может быть на передке. Ты не видишь врага и не можешь ему ответить. Не можешь ничего, только лежать и молиться, чтобы следующий взрыв прозвучал чуть дальше.

Свист. Удар. Но на этот раз — дальше — уже метрах в тридцати от нашего окопа. Потом ещё дальше. Разрывы действительно стали удаляться — немцы сместили обстрел. Значит, у нас появилась небольшая передышка. Но я не спешил подниматься: после такой «пристрелки» всегда следует пауза. Короткая. Обманчивая. А потом — вполне может случиться вторая волна. А то и третья.

— Не вставать, — скомандовал я. — Ещё лежим. Мало ли, что у фрицев на уме.

Мины рвались всё дальше и дальше, пока наконец не стихли совсем. Первым не выдержал Фомин: он перевернулся на спину, раскинув руки, и уставился в небо. Каска окончательно съехала на затылок, открывая лоб, перечёркнутый тёмной полосой пороховой копоти.

— Товарищ старший сержант… — хрипло произнёс он. — А они ещё полезут?

— Полезут, — коротко ответил я, наконец позволяя себе сесть.

— А мы… ещё раз отобьём?

— Отобьём, — сказал я твёрдо. — Куда мы денемся?

Зайцев, всё так же привалившись к станине, продолжал разминать пальцы. Серёга, вытерев лицо рукавом, полез к ящикам со снарядами. Пересчитал, а затем повернулся ко мне, и я по его лицу понял, что новости неважные.

— Бронебойных — одиннадцать, — тихо произнёс он. — Осколочных — шесть. Картечи — четыре. Итого двадцать один.

— Когда ожидается пополнение боезапаса? — уточнил я.

— Ким сказал — к вечеру должны подвезти. Если дорога «жива».

— Значит, экономим, — произнёс я. — Каждый бронебойный будем класть в цель. По пехоте — пока только осколочным. Картечь — совсем уж на крайний случай — если совсем уж близко подойду. Понятно всем?

— Понятно, — кивнул Серёга.

— Есть, товарищ старший сержант, — отозвался Фомин, поднимаясь и отряхивая гимнастёрку.

Зайцев молча кивнул, продолжая разминать пальцы. Я прильнул к прицелу. Голова ещё гудела — контузия не прошла бесследно. Голова от разрывов мин разболелась еще сильнее. Перед правым глазом иногда вспыхивали мелкие искры, и картинка в окуляре на мгновение двоилась. Но руки не дрожали.

Нейтральная полоса была перепахана до неузнаваемости. Четыре подбитых танка дымились, два из них уже горели открытым пламенем, чёрные столбы жирного дыма поднимались к небу.

Между воронками лежали тела — серые, в форме фельдграу. Некоторые шевелились — раненые, но уже не опасные. А дальше, за дымом, за перепаханным полем, в серой мгле угадывалось неясное пока движение. Первая атака была разведкой боем — они щупали, где у нас что стоит, сколько огневых точек, куда бить.

— Серёга, — произнёс я. — Проверь орудие, пока есть время.

— Уже смотрю, — отозвался друг, склонившись над казёнником, проверяя затвор. — В норме пока.

Я достал флягу, отвинтил крышку и сделал глоток. Вода была тёплая, с привкусом алюминия, но горло смочить было необходимо, там сейчас как в