Взрывные грибы - Виктория Кравцова

— Молодец, Таран.

Я выудил из подсумка стеклянный пузырек с мутной, почти черной жижей. Эссенция разложения, куплена у Пшика — или Пшека — в Тхынг-Баге в те времена, когда у меня еще были деньги. Осталось у меня три таких пузырька, и я берег все три на дракона, а дракон, судя по ровному стуку снизу, никуда не спешил.

Стекло лопнуло о шипастый холм. Жижа впиталась в трухлявые волокна, и Тарана повело. Ссохшиеся суставы скрипнули на новой силе, он перестал шагать и начал рвать — тяжелые руки замелькали, плесневиков сдирало с него клочьями, зеленая слизь пошла фонтанами. Соседние мертвецы подхватили резонанс и надавили сами.

Купленная ярость. По моим прикидкам — на сотню ударов сердца, и ни одним больше, а потом от Тарана останется мешок трухи, потому что эссенция жжет носителя вместе с врагом. Я отсчитывал про себя и смотрел на левый край.

Там врага скопилось больше всего, и там же сеть светилась ярче. Дожимать этот фланг весом означало кормить его собой: сколько ни втопчешь, столько и отрастет. Бастион стоял в двадцати шагах от самой толстой жилы.

— Прости. Осада окончена.

Резким движением посоха я оборвал нити, питавшие дождевика. Ткач подхватил обрыв и погасил его чисто, без отдачи в остальной строй.

Дождевик не рухнул грозно. Он перестал держать форму — то, что стояло тушей, обвисло, шов на боку разошелся, и телега тысячелетней гнили пошла из него наружу самотеком. Гниль накрыла участок вместе с плесневиками, залилась в трещины и села в почву густым слоем.

Светящиеся жилы под ней померкли и перестали подавать… То, что подавали.

Дальше это была уже работа. Плесневики на отрезанном фланге продолжали драться, но восполняться перестали, и мертвая масса их дожала — молча, шаг за шагом, как единственное слово в их пустых головах и предписывало. Фланг кончился, выдав напоследок серию приглушенных писков.

— Видали?! — заверещал Спорыш, подпрыгивая на наплечнике. — Бац, и целая толпа агрессивной слизи стала питательным бульоном! Хозяин, твоя стратегия — шедевр гниения!

— Моя стратегия стоила мне единственной тяжелой единицы и пузырька, который я нес от самого оврага. Считай, пупырышек. Тебе понравится меньше.

Он посчитал. Понравилось ему меньше.

Таран догорел через восемьдесят ударов вместо ста и осел мешком трухи, из которого я вытащил ядро — пригодится. Пехоты по итогу недосчитались шестьдесят четыре. Споровики опять не потеряли ни одного, потому что чужие в драку с ними не входили: они не различают своих и чужих мешков, зато прекрасно различают, откуда идет приказ. Двадцать шесть на месте. Я начал думать об этом всерьез.

Мясник пошел впереди, раздвигая плечами завесу из едких испарений. Синица сидела у него на загривке, водила головой и держала пустые глазницы на темноте. Оба молчали и делали единственное, что от них требовалось.

— Ты путаешь бойню с искусством войны, симбионт, — Ткач шел у левого плеча, ровно, как и всю дорогу после гончих. — Владыка Тлена уронил уникальную единицу ради горсти слизи.

— Он перерезал им кормушку, — огрызнулся Спорыш; шелест миконида он все так же улавливал, хоть тот и звучал у меня в голове. — А где теперь ваши изящные хороводы? Лежат ровным слоем под нашими сапогами!

— Он перерезал ее там, где Узурпатор ему это позволил. — Ткач помолчал, и я уже знал, что это значит. — Владыка. Ты полагаешь, что он бросает на тебя слепое мясо. Он перестал это делать неделю назад.

— Гончие.

— Крупнейшая шла ко мне мимо всей прочей добычи. Ты счел это случаем и переставил меня к плечу.

— Я счел это дорогим случаем и переставил тебя к плечу, — уточнил я. — Разница есть.

— Разницы нет, если ты не спросил, как он узнал, куда идти. — Плеть отбросила с дороги трухлявый корень. — Он не бросает мясо. Он его тратит, чтобы посмотреть. Сегодня он посмотрел, как ты гасишь свою же единицу, чтобы закрыть жилу. Он видел, чем ты платишь и как быстро соглашаешься платить.

Стук снизу шел ровно, не сбиваясь ни на удар, и от этого мне сделалось нехорошо больше, чем от всей предыдущей грызни.

— И что он сделает?

— Обратит против тебя форму твоего Легиона. Заставит мертвых прорастать и перестать слушаться. — Ткач шел, не поворачивая безглазого лица. — Ты не сможешь этому помешать. Ты сможешь только выбрать, где стоять, когда это начнется. Жадность старше плоти, Владыка. Он лишь одна из ее масок, и не первая.

Спор грозил дотянуться до самого логова. Я ударил древком в почву, и пружинящая скользкая дрянь выдала сноп зеленоватых искр.

— Так. Философы из подлеска, захлопнули споровместилища. Один тоскует по эпохе изящных танцев, второй бредит грибным господством. Мой закон один: зеленая шкура должна уцелеть и получить обещанный мешок золота. Если для этого придется уронить весь ваш проклятый лес на голову чешуйчатой ящерице — уроню и не поморщусь.

Пошли дальше. Триста с чем-то тел, двадцать шесть мешков, буйвол на трех с половиной ногах и миконид, который только что объяснил мне, что все мои расчеты враг читает через плечо.

До главного блюда мы еще даже не добрались.

* * *

«Надбавка за вредность в смете не предусмотрена. Предусмотрена премия за возвращение. Разница та, что первую пришлось бы платить всем, а вторую — по факту.»

Скряга Бронз, казначей вольных рот

Теперь я водил их рывками.

«Вперед» — и считал до двадцати. «Стоять» — и считал до пяти. Потом опять «вперед». Одно слово живет в трухлявой голове ровно до следующего слова, и я больше не оставлял в этих головах ничего, что могло бы исполняться дольше, чем я в сознании.

Стоило это дорого, и платил я не золотом.

Черная слизь на дне не держит и не отпускает. Идущему она мешает, стоящему — принимает. За пять ударов сердца тело садится на палец, за десять остановок — на ладонь, а за сотню я не считал, потому что сотни у нас впереди было еще много. Мертвецам все равно. Мяснику — нет. Живая передняя нога у него разъедена на промоине до кости, и каждая моя команда «стоять» ставила эту кость в кислое.

Он не жаловался. Он вообще не умеет. Он просто переносил вес на обсидиановую и ждал следующего слова, а я смотрел в другую сторону и считал до пяти.

Почва тем временем менялась под нами. Пружинящая труха ушла, и пришло черное — гладкое, теплое, с масляным блеском, и оно едва заметно, но ритмично пульсировало. Не