Взрывные грибы - Виктория Кравцова

Приказ был «вперед», и он его получил, но не выполнил. Обсидиановая нога уперлась в породу, голова опустилась, и туша замерла в упоре, будто перед ней стояло что-то, чего в упор не берут. Ни рева, ни мотания рогами. Просто отказ.

Я оглянулся на птицу. Она держалась на холке, раскрыв клюв, и не издавала звука — так она делает перед чем-то мертвым и большим, а перед живым не делает никогда, и в последний раз я видел это у мешков.

Мертвые так не отказываются. Это был четвертый пункт в моем списке.

— Пупырышек, — я говорил ровно, потому что уже понимал и не хотел понимать быстрее необходимого. — Ты чувствуешь через сеть, где сейчас Большой Папа?

— Везде, — прошептал Спорыш. — Хозяин, он везде. Я думал, это просто сеть такая густая.

Ху-у-у-ум.

Звук пришел не спереди. Он пришел откуда-то из-за плит и одновременно снизу, и низина ответила ему целиком: земля под нами поднялась. На вершок, может, на два — плавно, широко, по всему полю разом, от стены до тумана за нашими спинами. Жижа в кратерах качнулась и полезла через оплавленные края. Потом поле опустилось обратно.

Оно дышало. Дышало все это время, и я это замечал, и объяснял себе, что это движения Грибницы.

Я стоял на твари.

Не рядом с логовом. Не у входа в логово. Мы спустились в Яму по слизи, отдали ей половину Легиона, шли по ее дну, платили пошлину ее ловушкам, а тварь была дном. Кратеры с кислотой были ее порами. Мешки, копившие украденную жизнь, росли на ней, как струпья от паразитов на коже. Стук бил снизу, пока мы шли по спине, и перешел вперед, когда мы дошли до края лопаток.

Обходить я собирался бок, которого здесь уже не было.

Плиты пришли в движение с сухим скрежетом, и от него захотелось лечь. Стена подалась вперед и вверх, и оттуда, где я искал верх, потянулась шея — не гладкая, а такая же черепичная, — а на шее поднялась голова, и в ней зажглись огни.

Два ряда. Тусклые, зеленоватые, вразнобой мерцающие, как гнилушки на пне. Они прошли по низине без спешки, нашли мою скромную зеленую персону и остановились. Гнева в них не было. Гнев я бы понял и даже, пожалуй, оценил как признак уважения. Там было ровное, неторопливое любопытство того, кто заметил в собственной шерсти движение и пока не решил, чесаться ли.

— Хозяин, — просипел Спорыш. — Скажи мне, что мы стоим у него на заднице. Скажи, что пасть где-нибудь на другом конце леса, и мы просто уйдем оттуда пешком.

— Симбионт ищет примитивное строение у того, кто отринул форму.

Ткач стоял там, куда я его переставил после гончих, и голову не поднимал — ему незачем было ее поднимать.

— У него нет ни спины, ни лица, Владыка Тлена. Он растил себя тысячу лет и вырос во все стороны сразу. Ищи не пасть. Ищи, чем он берет внутрь.

Я перевел дух и занялся тем единственным, что умею делать в такие минуты — переучетом. Триста трухлявых тел, ходящих по одному слову. Двадцать шесть газовых мешков, ни разу за поход не потерявших ни единого. Хромой буйвол, отказавшийся идти вперед. Мертвая птица, которая не нашла края. Миконид, у которого осыпается память. Одиннадцать ядер в подсумке и еще одно, вынутое из выгоревшего Тарана. Два пузырька эссенции. Посох. Кинжал, которым я скорее почищу ногти, чем эту черепицу.

Против чего-то, у чего нельзя посчитать верх.

Я честно постоял и подождал, когда во мне проснется ужас, положенный в таких случаях всякому здравомыслящему гоблину. Ужас не пришел. Пришло раздражение, а за ним привычное, деловое, почти уютное чувство, знакомое всякому, кто когда-нибудь стоял перед скотом, который надо разделать до темноты.

Смету составляют не на гору. Смету составляют на то, что от горы останется.

Мясу это не по силам — тут я не спорил ни секунды. Триста тел на такое — все равно что бросать горсть песка в мельничный жернов: жернов даже не заметит, а песок кончится. Обходить нельзя, лестниц нет, рубить нечего.

Зато у любой горы, которая дышит, есть приход и расход.

Мешки-нарывы копили в себя чужую жизнь и не отдавали ее обратно. Кратеры выделяли кислоту. Стена потела. Значит, где-то она берет, и где-то оно у нее проходит внутрь, и внутри у нее что-то с этим работает.

Что-то, что можно испортить, если подать ему правильное блюдо.

Мысль была еще сырая, и до готовой ей оставалось несколько часов моей жизни. Но я запомнил ее вторично и уже на другом месте: сперва у мешков, теперь здесь. Один раз — наблюдение. Два раза — начало плана.

— Легион! — я ударил древком в теплую породу, и навершие пошло изумрудным. — В строй! Мы сюда не грибной суп варить пришли!

Триста мертвецов зашевелились и потянулись ко мне, шаркая, разъезжаясь, теряя по дороге иссохшие руки. Строй у них вышел кривой, шатающийся и похожий на сваленные в кучу корнеплоды. Стоять они, впрочем, умели, а больше от них никогда ничего и не требовалось.

Мясник, услышав «в строй», тронулся с места и пошел вперед. Отказ он держал, пока приказ был идти на стену. На «в строй» отказа не нашлось.

— Грубая масса станет его кормом, — Ткач не тронулся ни на палец. — Он пожирает даже смерть, обращая ее в свой рост. Твоя пехота растворится в нем и добавит ему брони.

— Это я уже посчитал, — я не оборачивался. — Дальше.

— Вспомни о Слезах Зимы. Стужа — единственное, чего страшится бесконечная жизнь.

Огни-гнилушки в двух рядах на бесконечно огромной голове медленно сошлись на мне ближе.

— Значит, будем угощать холодным, — я перехватил посох обеими руками. — Пупырышек, готовь пыльцу. Дюжину я нес от самых курганов и не потратил на склоне ни одного. Пора им отработать дорогу.

* * *

«Гоблин, идущий в чужую грибницу, покупает три вещи: сапоги, веру в себя и тряпку на морду. Первые две можно не брать.»

Плесень Мудрый, архинекромант Гнилозубой Академии

Два ряда огней пялились на меня и не уходили.

Я знал, что мне нужно. Нужна была Звезда Хлада: двенадцать борозд, от ног Ткача до каждого морозного покойника, пыльца с прахом, засыпать досуха и закрывать по одной. Залитые заранее пересыхают, пока дочерчиваешь остальные, — это я выяснил на курганах и запомнил той частью памяти, которая держит только оплаченное.

Узлы у авангарда на панцирях с курганов, они никуда не денутся. Звезду надо чертить заново на всяком месте,