Взрывные грибы - Виктория Кравцова

провод. Двенадцать канав, из центра к двенадцати парам обмороженных сапог. Стужа идет по проводу. Пока мертвец стоит на своем конце, он в контуре, слышит меня и делает, что велено. Стоит ему сойти с борозды — он никого не слышит.

А глотка висела в сорока локтях над полем и в трех сотнях шагов впереди.

Разрядить дюжину из контура значило выморозить площадку вокруг себя — ту самую площадку, которую я себе час назад не купил. Довести холод до цели можно было только ногами. Ногами — значит с борозд. С борозд — значит двенадцать отдельных покойников с одним словом в трухлявой голове на всю дорогу.

Отсюда следовало единственное: набивать надо заранее. Ткач качает их по проводу до полного, как качают мех перед горном. Потом слово. Потом они мои ровно настолько, насколько мертвец помнит последнее услышанное.

Один выстрел. Без поправок, без «левее», без «стоять».

В Гнилозубой Академии за такую схему ставят «неудовлетворительно», и ставят правильно.

— Владыка Тлена. — Ткач держал звезду с той секунды, как она села, и в его шелесте больше не было прежней меди. — Глотка открыта. Мешки подняты. Я готов принять.

— Слов памяти сколько осталось?

— Два.

— Тогда молчи, пока не спрошу.

Он замолчал. Раньше он на такое отвечал мне высокомерной паузой длиной в эпоху. Теперь просто замолчал, и это было хуже.

Спорыш сидел в вороте серый. Не бледно-синий, не тускло-синий, каким он делается к утру после сытной ночи, а серый, как остывшая зола, и таким я его не видел ни разу за все то время, что таскал на плече.

— Пупырышек. Под коленом у Мясника гнили на три ладони. Иди ешь.

— Не хочу.

— Ты не хочешь есть?

— Хозяин. — Он выпустил усик, подержал и убрал. — Это же все он. Я весь день ел его. Если я сейчас наемся до нормального цвета, я стану им еще на ладонь. Я лучше похожу голодным и своим.

Мой симбионт впервые за поход отказался от еды. Я записал это в те же графы, куда пишу все, чего не понимаю, и открыл шлюзы. Наверху, между двумя рядами тусклых огней, раскрылось то, что у этой горы вместо рта.

Оттуда пошел свет. Не яд и не кислота. Свет — густой, зеленый, слоистый, и он лег на низину так, как ложится летнее солнце на подоконник. Вонь Ямы ушла из воздуха вся целиком, а на ее место встал сладкий, приторный, до тошноты чистый дух весеннего цветения. Я стоял в трех сотнях шагов от беззубой жадной пасти и нюхал луг.

Второго выдоха я ждал и знал, чем встречу: мертвого не берет ни отрава, ни избыток здоровья, а живое мясо в моем отряде было одно и уже дышало через проспиртованный саван.

Свет дошел до передних рядов и не убил никого. Он лег на плечи, на изъеденные шляпки, на пухлые бока — туда, где с прошлого выдоха сидел зеленый налет, который не сошел трухой.

И налет принялся. Тварь не начинала новую атаку. Она поливала, будто старательный садовник.

Из мертвого мяса полезло. С тихим шелестом, будто кто-то мял бумагу в дальнем углу склепа, из плеч моей пехоты вышли ярко-розовые поганки. За ними — желтые зонтики в бодрый лиловый горошек. За ними — бирюзовый пух, мягкий и веселый, вроде того, каким набивают подушки в приличных домах. Триста шагов моего фронта распустились клумбой.

— Ой! Ой, не могу!

Спорыш затрясся в вороте. Смеяться ему было нечем — пыльцу он отдал всю до последней щепоти, и вместо привычного синего фейерверка по нему пошли серые судорожные волны, вроде помех на плохом зеркале.

— Хозяин, ты глянь! Глянь на свой грозный Легион. Это не армия тьмы, это подарочный букет на именины тролля! Вон тот пухляш слева, воооон тот — он же сейчас лопнет от собственной красоты!

— Отсмеялся?

— Не-а, — он всхлипнул. — Не-а, хозяин, дай еще немножко. У меня в жизни больше такого не будет.

Я дал. Смешно было ровно до сорок второго счета. На сорок втором один из передних встал. Он не упал, не рассыпался, не погас. Он поднял ногу для следующего шага, донес ее до половины и остался так — с поднятой ногой, в бодром лиловом горошке, изображая садовую статую в саду у гоблина при деньгах.

Я дернул нить. Нить была целая. Вот тут я перестал смеяться раньше Спорыша.

Гаснущую нить видно сразу, и в этом ее милосердие: сеть становится легче, ты считаешь убыль и идешь дальше. Эта не гасла. Она натянулась и держала, и на другом ее конце сидело мое послушное, оплаченное, поднятое мною тело, которое приняло приказ, начало его исполнять и не смогло дойти.

Я послал Синицу. Синица не пошла.

Она сидела на холке Мясника, разложив левое крыло, и била по нему клювом — раз, другой, третий, с той тупой методичностью, с какой мертвая птица делает что угодно. В сгибе крыла у нее пророс желтенький зонтик. Крошечный, на два пальца, довольный собой.

Я снял его пальцами вместе с гифами, которые уже прошили сустав насквозь. Птица сложила крыло и осталась сидеть. Времени у меня на это не было совсем, и я потратил его, а после объяснил себе, что разведка мне еще понадобится.

Дальше я разобрался, и мне не понравилось, до чего это просто.

Сустав. Дрянь шла не в мясо — в мясе мертвеца ей делать нечего, там сухо и нечего пить. Она шла в зазор. В плечо, в колено, в сгиб крыла, в шейный узел — везде, где у моего бойца кость ходит по кости и где я в свое время подрезал узлы, чтобы ходила легче. Гифы влезали в зазор, набивали его собой, схватывались — и мертвец превращался в то, чем был до меня: в стоячий предмет.

Оружие искали не против моей магии. Его искали против моей сборки.

Мясник заревел. Обсидиановый буйвол ревет редко и по делу, и это был как раз тот случай: его переднюю ногу, разъеденную кислотой до обнаженной кости, залило бирюзовым пухом по самый сустав, и пух держал. Он рванул. Кость вышла из паза с треском, какой бывает, когда ломают мокрое весло, и половина ноги осталась стоять в цветах отдельно от хозяина.

Он перенес вес на три и остался на них. Он всегда был мой лучший расчет и в этот раз тоже не подвел: выбрал стоять.

— Ткач. Считай ходячих.

— Считаю.

Я держал шлюзы открытыми и ждал числа, и оно пришло.

— Девяносто четыре.