Взрывные грибы - Виктория Кравцова

— Не отзовется, хозяин. — Светить он не мог с самой Звезды Хлада и в темноте работал на ощупь. — Я его слышал последние десять дней вот тут, за твоим ухом. Занудствовал… Теперь не занудствует.

Он подтянулся выше и утерся о ворот мантии.

— Прощай, пережиток. Лекции у тебя были невыносимые. — Гиф прошелся по шляпке еще раз. — Уходил ты лучше, чем читал.

Влага на вороте была, а свечения в ней не было. Я это отметил и пошел дальше, потому что времени на отметки у меня оставалось ровно столько, сколько уходило у горы на один вдох. Перестраивать было нечего.

Весь строевой состав Легиона Компоста насчитывал двадцать шесть мешков и стоял позади меня одной кучей, потому что строй в двадцать шесть единиц — это уже очередь в лавку. Слева от кучи упирался в жижу Мясник, на трех ногах, с проломленным в двух местах панцирем. Синица шла кругами над нами, заваливаясь на левое, и садиться не пробовала: с проросшим суставом сесть у нее вышло бы один раз.

Резерв мой кончился еще до того, как я вскрыл склад, а то, чем я его вскрывал, во второй раз брать было неоткуда. Я присел над подсумком и выложил на колени все двенадцать ядер. Одно от Тарана, одиннадцать от уроненных на марше. За ними следом легли оба пузырька эссенции разложения, купленной в Тхынг-Баге на дракона и на дракона же посчитанной.

Три часа на верстаке дали бы мне из этого двадцать шесть набитых оболочек. Верстака здесь не было, трех часов тоже, и я стал вычерпывать грубо: подцепить, вывернуть, слить в мешок. Ядра гасли под пальцами одно за другим, и половина того, что в них лежало, уходила не в оболочку, а в воздух между моими руками. Я слышал, как оно уходит. Останавливаться, чтобы посчитать, было нельзя.

Пухлые мертвецы раздувались, и грибная плоть на них чернела от переизбытка того, чего в природе не бывает в таких количествах. Двадцать.

Шесть остались стоять пустыми.

Из этих шести четыре я задолжал верстаку. Два — мерной полоске на стекле, которой я в свое время отмерил себе ясную голову. Цену мне тогда назвали заранее, в споровиках, и я ее выслушал, и все равно накапал ровно три. Голову я получил, голова мне пригодилась. Счет предъявили здесь. Считать дальше было незачем.

— Подаем главное блюдо, — выговорил я в пустоту, потому что молчать было хуже.

Двадцать мешков качнулись вперед, переваливаясь с боку на бок. Дожидаться угощения гора не стала. По связи первой пришла Синица. Образ дошел размытый, дерганый, сверху вниз: чешуйчатая колонна, уходящая в муть, и колонна эта шла в сторону.

Я успел понять, что вижу, и не успел ничего больше. Лапа легла на дно широкой дугой. Целиться ей было нечем и незачем: она била по собственному днищу, потому что Яма и есть тварь, а дно — ее собственное брюхо, и боли в брюхе она не различает.

Дуга прошла там, где лежал перемолотый цветник, и там, где стояли срезанные. Шестьдесят восемь моих солдат, которых я только что отпустил с нитей и которые теперь стояли в буре каждый в позе последнего услышанного слова, ушли в жижу за один удар сердца. Поверх них легло то, что осталось от ста шестидесяти шести, растертых лапами еще до того, как я взялся за ядра.

Мешков дуга не задела. Они шли низом и в стороне, потому что низом я их и гнал, а стадо было виднее. Мясника снесло. Он попробовал развернуться навстречу — как уже говорилось, на трех ногах навстречу не разворачиваются, на них только стоят и упираются. Обсидиановая ушла в жижу по колено, туша пошла боком, и его протащило саженей на пять, разворачивая рогами по грязи. Нить дрогнула и удержалась. Он поднялся сам, без приказа, и снова уперся, потому что руны на его боках других вариантов не предусматривали.

Меня едва не сорвало ветром. Лицо обдало градом жестких щепок, и я вцепился в древко. Скверное началось секундой позже.

Раздавленное не осталось лежать. Черная маслянистая земля зачавкала, из чешуйчатых плит самой горы метнулись тысячи тонких нитей, впились в мою труху, оплели сломанные панцири и с хрустом потянули все это внутрь. Тварь ела моих мертвецов и на моих глазах зарастала: свежие уродливые наросты выходили сквозь броню там, где залп сорвал хитин. Одно место она не залечила. Разлом над выжженными железами остался разломом, и плита над ним висела, как отвалилась до этого.

Двести тридцать четыре тела я списал в убыток честным числом. Не прошло и часа, как они вернулись к врагу в графу прихода. Вот тогда до меня и дошло то знание, которое отдал мне Ткач, как доходит холодная вода за пазуху. Рубить это мечами или давить мертвым весом бессмысленно арифметически: у нее нет строки, в которую записывается мой урон. Все, что я сюда принес, она способна переварить и надеть на себя броней.

Все, кроме одного.

— Хозяин, у большой ящерицы отменный аппетит. — Спорыш вцепился в ворот так, что ткань затрещала, и не подпрыгивал: со своим новым весом он прижимался к шву и держался обеими сторонами. — Она нас сожрет и не поперхнется. Мы для нее закуска.

— Закуска бывает разной, пупырышек. Вперед, — толкнул я по нитям. — В пасть.

Двадцать кукол пошли на рев.

Проверять подсунутое тварь не стала. Из-под массивных плит опять метнулись нити-корни, впились в раздутые тела, оплели их и втянули в разинутую беззубую глотку — ровно с той же скоростью, с какой пятью минутами раньше втягивали моих срезанных. Тысячу лет ей несли только то, что она умела переваривать. Было не с чего заводить привычку проверять угощение.

— Кушай, переросток, — сказал я в рев. — Кушай.

Чудовище захрипело, проглатывая. Над Споровой Ямой повисла вязкая тишина, и в ней слышно было только чавканье. Потом пустота Тлена встретилась в утробе с искаженной силой грибного роста. Грохнуло глухим, тяжелым толчком, будто под дном горы разом просело что-то на всю ее тысячелетнюю глубину.

Тушу выгнуло дугой. Из глотки вырвался визг, и к боли в нем примешалось то же, что я уже слышал полчаса назад: обида тысячелетнего существа, у которого второй раз за час отбирают нажитое. Желтое свечение в недрах споровых мешков погасло разом, и из пасти повалил черный дым с ошметками тлеющей плоти.