Взрывные грибы - Виктория Кравцова

* * *

Дно Ямы держало сапоги, как остывающая смола. Каждый шаг приходилось у него выторговывать.

— Свершилось! — Спорыш на плече ожил, и голос у него был густой, будто говорил он теперь из большего своего объема. — Трон Изумрудной Колыбели свободен! Большой Папа стал супом, и лес достанется тому, кто умеет выживать! Хозяин, ты можешь идти на все четыре стороны. Я остаюсь. Нарекаю себя Великим Владыкой Мицелия!

— Скатертью дорога, пупырышек. — Я переставлял сапоги и опирался на посох, в навершии которого не было уже никакого огня. — Выстраивай империю, плоди споровиков, делай что хочешь. А я поеду тратить премию по назначению.

— Ты ничего не понимаешь в истинном величии!

Дальше он должен был перечислить, чего именно я не понимаю, по пунктам и с примерами. Вместо этого он пискнул и заткнулся.

Тишина Ямы лопнула мокрым треском.

Земля под сапогами вскипела. Я не успел даже потянуться к ножу: дно разошлось, и наружу пошли черные корни, толстые и изломанные, усеянные костяными шипами по всей длине. Слепые змеи, которым показали, куда ползти. Плети взяли меня за лодыжки и прикипели к дрожащей тверди. Шипы вошли в ногу через мантию, легко, как входит шило в мокрый картон.

Все это я уже проходил где-то час назад, на этом же дне, и тогда рядом стоял Ткач Спор и положил руки на плети, ничего не сказав, потому что говорить ему было запрещено.

Спрашивать было больше некого. Мешок сорвался с плеча и упал в грязь. Посох ушел из руки следом. Я дернулся. Хват от этого только сел плотнее и полез выше, к коленям.

— Хозяин… — Спорыш посерел до цвета мокрого пепла. — Это не Лес. Это…

Куча праха на месте гибели твари двинулась. Остаточный туман потянуло в одну воронку — с воем, как тянет в печную трубу. Плоть чудовища рассыпалась, я видел это своими глазами и выгреб из нее полмешка. Но над полем поднималось черное, бурлящее и жадное, и оно жрало вокруг себя остатки света. Первородная гадость, которая тысячу лет назад съела Изумрудную Колыбель, уходить в небытие не собиралась.

В середине мглы зажглись два желчных огня. Из мрака пошло шипение, длинное и шелестящее, и от этого шелеста у меня свело затылок.

— Что оно шипит?

— Оно… — Спорыша трясло всем тельцем. — Оно говорит, что плоть была временным сосудом. Оно называет себя Великим Голодом. Оно говорит: ты разбил старую скорлупу, гоблин, но твоя искра Смерти очень сладкая. Оно хочет выпить тебя до дна. Хозяин, оно хочет сплести себе из твоего тлена новое тело!

Корни сжались, выдавив из легких остаток воздуха.

Я всю жизнь торговал смертью в розницу и научился считать все, что можно посчитать. К этому счета не было. Резерв пуст, посох в грязи, мешок в грязи, свита в графе, которую некуда писать. Мгла надвигалась и не спешила, а из мглы к моему лицу уже тянулись когти, сотканные из праха и тени.

Нож я из руки не выпустил. Больше в ней все равно ничего не было.

* * *

«Если маленький светящийся гриб дает тебе советы, как убить большого злого гриба, то либо он очень храбрый, либо очень глупый. Либо он просто хочет, чтобы ты отвлек большого гриба, пока он тырит его споры.»

Гоблинский Дипломат Шнырь Хитрый

Шипы стягивали мне грудную клетку ровно, без всякой злобы, как стягивают тюк перед погрузкой. Перед глазами плавали багровые пятна. Великий Голод не спешил. Он висел надо мной черной клубящейся мутью с двумя желчными огнями и ждал, пока я дойду до нужной кондиции.

Считать я умею. Считать было нечего. Ни щепоти праха в подсумке, ни капли эссенции, ни искры в резерве. Посох и мешок лежали в грязи в двух шагах, то есть на другом конце мира. Нож остался в руке. Не от храбрости: пальцы свело, и разжать их я не мог.

Владыкой Тлена меня называл покойник. Он делал это торжественно, обеими руками, и я всякий раз просил его так не делать. Теперь просить было некого, а титул сидел на мне, как чужая шляпа на утопленнике: гоблин, державший на этом дне две сотни тел, висел в силках и ждал, когда его съедят. Ни один бард не станет искать рифму к такому концу.

Мгла распахнула пасть.

Еще мгновение назад пасти у нее не было, я готов был поклясться. Теперь была: вполне осязаемая, сотканная из праха и плотных теней, с клыками, похожими на искрошившиеся надгробия. Оттуда пахнуло. Не тленом — тлен я знаю, он пахнет работой. Оттуда пахнуло ничем. Так пахнет могила, из которой вынули не только тело, но и память о том, что тело в ней лежало.

Мертвецов я не боюсь по должности. Эту прореху я испугался сразу и честно, коленями. Голод не убивал. Он вычеркивал. После него не остается ни костей, ни долга, ни строчки в архиве Академии — ни даже дурака, который помнил бы, что был такой гоблин, копивший на старость дом у теплого моря.

Из мглы вытянулись когти — тот же прах, те же тени, только собранные в пальцы, до омерзения похожие на руки тех, кого я поднимал сам. Они остановились в дюйме от моего лица. На левом наплечнике забулькало. Так булькает смола, когда ее передержали на огне. Я скосил глаза.

Спорыш не светился. Он не светился с создания Звезды Хлада, и я к этому привык. Но теперь он не светился по-другому. Шляпка раздулась и налилась свинцовой чернотой, по черноте пошли синие прожилки — не свет, а холод, видимый глазом. Гифы под моим воротником потолстели и ходили волнами. Он тянул в себя воздух тем же движением, каким полчаса назад тянул его над остывающей кучей.

Только тянул он теперь не воздух.

— Пупырышек, — выдавил я. — Беги.

— Бежать? С такого банкета?

Голос у него не изменился. Он просто дошел до конца того, что началось у праха: густой, идущий из большого объема, и никакого писка.

— Ты глупец, хозяин. Я паразит. Я питаюсь чужой силой. А эта туча — чужая сила и больше ничего. Неразбавленная.

Муть надо мной замерла. Я увидел это не глазами. В другом зрении Голод стоял не тучей, а прорехой: воронкой, у которой нет дна и есть только тяга. И воронка вдруг обнаружила, что снизу на нее смотрят с интересом.

Дальше Спорыш начал расти. Он рос не из ничего. Он рос из съеденного: из тысячи лет накопленного, хлынувшего на