Чёрная Пятница! - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

И колонна… «закровоточила». Из серого бетона проступил фиолетовый неон, потек по трещинам, как светящаяся кровь. А потом прямо из стен, из труб, из самого тела здания выдвинулись две гигантские руки. Женские, изящные, сотканные из тумана и лазерного света.

Они мягко легли на тушу монстра. И с чудовищной, спокойной силой оттолкнули его от колонны, как мамаша отодвигает ребенка от плиты.

Клуб защищал свои несущие стены сам? Или там в вип-ложе сейчас сидит элитный Гость и просто наслаждается представлением?

— Скажи, что ты тоже это видела, — попросил я.

— Видела.

— Рейвер тут не единственный бугор, да?

— Похоже на то, — Лера сжала кулон в кулаке. — И эта дамочка сейчас, кажется, наслаждается шоу. Чувствуешь? Воздух странный.

Воздух и правда стал каким-то… сытым. Как в кино на самом интересном месте.

А потом стало не до наблюдений. Потому что странности начались со мной.

Сначала зачесалась щека. Я машинально потер её и почувствовал под пальцами влагу. Поднес руку к глазам… что это? Похоже на слёзы.

Только я не плакал.

— Лера…

Она повернулась и застыла. По её лицу я понял всё раньше, чем потрогал щеку второй раз.

Очередная вспышка озарила нас, и в осколке разбившегося зеркала на полу я увидел его… На моей левой щеке открылся глаз. Покрасневший, воспаленный, он моргал и плакал, и слезы стекали мне за воротник.

Я чувствовал его, зараза! Чувствовал, как он смотрит.

А на правой щеке шевельнулось что-то еще. Кожа разошлась, и маленький рот, губастый, с мелкими зубками, зашептал не моим голосом:

— Где я… здесь так темно… пожалуйста… помогите… я же сдал сессию, за что…

— Твою же… — я вцепился себе в лицо. — Как это убрать⁈

— Не трогай! — Лера перехватила мои запястья. — Это чернильная взвесь, тварь фонит на всё живое в радиусе! Ты впитываешь её обрывки!

— Да как так…

— Не надо было брать руками всякую дрянь, гений!

Рот на щеке продолжал ныть про сессию. Глаз рыдал. А потом моя левая рука перестала меня слушаться.

Она просто взялась за диван и потянула меня в сторону твари. Следом дернулась нога, толкаясь неестественно, как ласта. Тело вспомнило, что оно на семьдесят процентов вода, и вода эта решила присоединиться к чернилам.

Лера навалилась на меня сверху, придавив к полу всем весом вместе с ботинками на платформе. Помогло слабо, рука упрямо гребла к монстру, ногти скребли по бетону.

— Якорь! — вдруг рявкнула она мне в ухо. — Думай о скучном! О налогах! НДС считай, быстро!

— Какой НДС, у меня рот на щеке!..

— СЧИТАЙ!

И я начал считать. Сквозь панику, сквозь долбящий в черепе бас, я вцепился в самое родное, что у меня было.

Так. Закупочная цена «Дошика» тридцать четыре рубля. Розница пятьдесят девять. Маржа двадцать пять рублей, наценка семьдесят три и пять десятых процента. НДС по ставке десять процентов на продовольствие, значит, в цене сидит пять тридцать шесть…

Рука дернулась и замерла.

Просрочка по йогуртам списывается актом ТОРГ-16. Недостача при инвентаризации удерживается из зарплаты, если есть договор о матответственности, а у меня есть, я его читал, я всё всегда читаю…

— Замри! — Лера уже стягивала с шеи кулон. — Совсем замри. И что бы ни почувствовал, не дергайся.

— А что я почувствую?

— Всё.

Обнадеживающе.

Обсидиан лег мне на грудь, ледяной даже сквозь рубашку. И из меня потекло.

Черные частицы, мелкие, как угольная пыль, засочились прямо сквозь кожу, сквозь ткань, отовсюду разом. Они тянулись к камню ленивыми струйками, и кулон всасывал их беззвучно, как пылесос в режиме «ночной».

Ощущение было, словно из тебя вытягивают занозу. Только заноза размером с нервную систему.

Я уже видел этот фокус. Лера точно так же держала камень над своей подругой Викой и вытягивала из неё «гниль». Тогда я смотрел со стороны и думал: жуть какая. Изнутри процедура нравилась мне еще меньше.

Глаз на левой щеке моргнул последний раз, обиженно, и растворился. Рот справа успел шепнуть «…пересдача в июне…» и затянулся кожей.

Обсидиан не просто почернел гуще обычного. Внутри камня на секунду вспыхнуло что-то геометрическое. Фрактал, узор из ломаных линий, вложенных друг в друга, как матрешки, начерченные сумасшедшим чертежником. Вспыхнул и погас.

Лера качнулась вперед. Шнурок кулона натянулся и врезался ей в шею.

— Тяжелый, — сквозь зубы сказала она, перехватывая камень ладонью. — Килограмма на два потяжелел. Переполняется.

— И что будет, когда переполнится?

— Спроси что-нибудь полегче. Например, доживем ли мы до этого момента.

Дожить было отдельной задачей, потому что зараза из меня ушла, но не исчезла окончательно.

Она переехала.

Первый глаз открылся на спинке нашего дивана. Прямо на коже обивки разошлась щель, и оттуда глянуло око. Не то заплаканное, жалкое, что сидело у меня на щеке. Другое, с узким зрачком, похожим на знак деления.

Второй глаз распахнулся на стене. Третий на валяющемся подносе. А следом на обломке колонны прорезался рот и зашептал, четко, менторски, с хорошо поставленной дикцией:

— Икс стремится к бесконечности… граничные условия нарушены… интеграл страха по замкнутому контуру…

— Оно… лекцию читает, — прошептал я.

— Не слушай! — Лера дернула меня за воротник. — Начнешь вникать в формулы, они начнут вникать в тебя!

Мы вжались в пол. Вокруг продолжалась война.

Вспышка!

Тварь, уже дырявая, исполосованная, обвешанная зелеными строчками штрафов, как елка гирляндами, лупила щупальцами во все стороны. Одно из них, слепое и умирающее, шарило по полу совсем рядом с нашим укрытием, и я отпихивал его подвернувшейся ножкой стула. Лера тыкала в отростки кулоном, и чернила шарахались от камня, шипя, как вода на сковородке.

Ничего героического. Просто два студента отмахивались от щупалец мебелью. Обычный вечер субботы…

А потом всё кончилось.

Не постепенно, а разом, как будто выдернули шнур. Тварь издала последний шелест, длинный, тоскливый, как захлопнувшийся учебник, и осела грудой густых чернил. Лужи на полу еще пытались складываться в уравнения, но уже с ошибками, вторая производная там точно была лишняя. Зеленые строчки штрафов мигнули, вывели итог «412 лет отработки» и погасли.

Музыка в черепе сменилась на что-то лаунжевое.

Танцовщицы на пилонах плавно сбавили темп. Из-за укрытий начали высовываться головы персонала со штрих-кодами. Уборщики уже расчехляли швабры.

Рейвер стоял посреди разгрома. Однорукий, в изодранном дождевике, катана опущена. Из культи медленно, толчками, сползала густая серая кровь, похожая на цементный раствор. Каждая капля падала на пол и застывала аккуратной лепешкой. Боли он, похоже, не чувствовал вообще. Стоял и смотрел вниз.

На Стаса.

Парень лежал, раскинув руки, как