Развод. Женщина, которую ты потерял - Виолетта Весна

то, что держала то, что позволяло мне строить. И я вспомнил, как ты сидела на полу в кухне с моим ноутбуком. У тебя тогда была старая кофта с дыркой на рукаве.

Я тоже помнила.

Синяя кофта.

Дырку я все время собиралась зашить и не зашила.

— Ты ненавидел эту кофту.

— Да.

— Говорил, что она делает меня похожей на студентку, которую забыли в библиотеке.

Он впервые за встречу улыбнулся по-настоящему.

Коротко.

Больно.

— А ты сказала, что зато студентка умеет спасать мои презентации.

Я отвернулась к окну.

За стеклом люди шли под дождем. Кто-то нес букет тюльпанов, прикрывая его ладонью. Весна пыталась начаться, но город ей пока не верил.

— Мы тогда были счастливы? — спросил Богдан.

Я закрыла глаза на секунду.

— Да.

Ответ оказался простым.

От этого стало хуже.

Если бы счастья не было, все было бы легче. Можно было бы сжечь прошлое целиком и не разбирать, где там тепло, а где дым. Но счастье было. Настоящее. Смешное. Бедное. Уставшее. С гречкой, дырявой кофтой, его страхами, моим упрямством и словом «мы», которое тогда еще не было ложью.

Богдан тихо сказал:

— Я скучаю по тому времени.

Я открыла глаза.

— По времени или по женщине, которая тогда была рядом?

Он посмотрел на меня.

— Разве это можно разделить?

— Нужно.

Он молчал.

Я поставила стакан на стол.

— Ты скучаешь по началу, Богдан. По себе молодому. По мне, которая смотрела на тебя так, будто ты можешь все. По кухне, где твоя усталость была общей, а мои желания можно было отложить, потому что впереди якобы была наша жизнь. Но ты не скучаешь по мне сегодняшней.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что сегодняшнюю меня ты называешь жесткой, чужой, не такой. Сегодняшняя я не открываю дверь, не говорю адрес, не подписываю, не молчу, не стираю помаду. С ней тебе неудобно.

Он сжал чашку.

— Мне не неудобно.

Я посмотрела на него.

Он выдержал взгляд несколько секунд.

Потом опустил глаза.

— Хорошо. Не только неудобно.

Сердце снова сделало глупое движение.

Не только.

Как мало нужно человеку, которого долго кормили крошками.

— А что еще? — спросила я.

Богдан долго молчал.

Потом сказал:

— Страшно.

Я не ожидала.

— Тебе?

— Да.

— Почему?

Он усмехнулся без радости.

— Потому что я всегда думал, что знаю, кто ты. Как ты отреагируешь. Что скажешь. Где промолчишь. Где заплачешь. Где отступишь. Я думал, что понимаю наш брак лучше тебя, потому что я смотрю трезво, а ты чувствуешь. А теперь я смотрю и понимаю: возможно, я просто видел то, что мне было удобно видеть.

Слова были правильные.

Слишком правильные.

И все равно у меня внутри что-то дрогнуло.

— Возможно? — спросила я.

Он поднял глаза.

— Да. Возможно. Я не умею за три дня стать другим человеком, Вита.

Старое имя снова.

Но теперь оно прозвучало не как крючок.

Скорее как усталость.

— Не называй меня так, если хочешь вернуть меня в прошлое.

— А если я просто помню?

Я замолчала.

Боль прошла по груди ровной линией.

— Тогда помни. Но не используй.

Он кивнул.

— Хорошо.

Снова это слово.

Осторожное.

Почти новое.

Мы молчали.

Кофе остывал.

Мои сорок минут медленно уходили, но я не смотрела на часы. Мне нужно было дослушать. Не ради него даже. Ради себя. Чтобы больше не додумывать его молчание ночами.

— Рената ушла из проекта, — сказал Богдан.

Я вздрогнула.

— Это не мое дело.

— Я знаю. Но ты должна знать, что она больше не работает с нами.

— Должна?

Он поморщился.

— Плохо сказал.

— Да.

— Я хотел сказать... я не знаю, что хотел сказать. Наверное, что понял, насколько это было мерзко. Ее приход в дом. Серьги. Все.

Серьги.

Я посмотрела на его руки.

— Почему ты подарил ей именно их?

Богдан закрыл глаза.

Вот теперь ему стало стыдно.

Не от слова в суде.

Не от юриста.

От маленьких золотых серег с гранатами.

— Я не помнил, что ты их выбирала.

Ответ был хуже, чем если бы помнил.

Я тихо рассмеялась.

— Конечно.

— Виолетта.

— Нет. Это как раз очень честно. Ты не подарил ей мою мечту назло. Ты просто забыл, что она была моей.

Он побледнел.

— Я не хотел...

— Я знаю. Вы все не хотели. Ты, Рената, твоя мать. Никто ничего не хотел. Только почему-то мне все равно было больно.

Он провел рукой по лицу.

— Я был слепым.

— Нет. Слепые не видят ничего. А ты прекрасно видел то, что считал важным.

Он не ответил.

Слова легли между нами тяжело, но без крика.

Я вдруг поняла, что больше не хочу добивать его. Не потому что он не заслужил. А потому что мне не хотелось оставаться в этой боли дольше, чем нужно.

— Богдан, зачем ты позвал меня?

Он посмотрел на меня.

— Я хотел понять, есть ли еще шанс поговорить без юристов.

— О чем?

— О нас.

Я медленно выдохнула.

— Нас уже нет.

Он вздрогнул.

Почти незаметно.

— Ты так уверена?

— Нет.

Его глаза изменились.

Вот оно. Надежда.

Опасная. Мгновенная.

Я сразу продолжила:

— Я не уверена, потому что иногда скучаю. Потому что мне больно. Потому что ты можешь сказать одну правильную фразу, и я потом час держусь за нее, как за доказательство, что не все было зря. Потому что десять лет не исчезают за неделю. Но это не шанс. Это рана.

Он молчал.

— Рана иногда болит так, будто там еще жизнь, — сказала я. — Но это не значит, что туда надо возвращаться.

Богдан смотрел на меня, и я видела, как ему трудно это слышать. Видела — и все равно не забирала слова обратно.

— Ты любишь его? — спросил он вдруг.

Я устала.

Так сильно, что даже злости не хватило.

— Марка?

— Да.

— Нет.

Он выдохнул.

Я увидела это.

И почти разозлилась снова.

— Не радуйся. Мой уход не становится временным только потому, что у меня нет нового мужчины.

Богдан опустил глаза.

— Я не радуюсь.

— Радуешься. Просто стыдишься этого.

Он усмехнулся глухо.

— Ты стала очень точной.

— Я была такой. Просто раньше точность тратила на твои презентации.

На этот раз он почти улыбнулся.

Грустно.

— Это заслуженно.

— Да.

Пауза стала мягче.

Не безопасной.

Но мягче.

Я вдруг увидела в нем не врага. Не мужа, который давил, не мужчину у двери, не человека с папкой в ящике. А Богдана. Ошибочного, гордого, поздно испугавшегося. Человека, который умел разрушать красиво и теперь впервые смотрел на руины без архитекторской уверенности.

И это было страшно.

Потому что к врагу легко не возвращаться.

К живому человеку — труднее.

— Я не знаю, что делать с домом, — сказал он вдруг.

Я не поняла.

— С каким домом?

— С нашим.

Нашим.

Он сказал это впервые за много дней.

Не «моим».

— Он стал пустым, — продолжил Богдан. — Я думал, будет легче. Тише. Никто не спорит. Никто не смотрит так, будто я опять сказал что-то не то. Никто не оставляет чашки на подоконниках, не переставляет книги, не покупает странные вазы, которые потом почему-то всем нравятся.

Я слушала, и горло сжималось.

— А оказалось?

— Оказалось, это