Развод. Женщина, которую ты потерял - Виолетта Весна

спала. Не потому что не знала, что скажу. Зорин подготовил меня слишком хорошо: где отвечать коротко, где не спорить, где не поддаваться на провокации, где смотреть на судью, а не на Богдана. Мы разобрали документы, переписки, выписки, мои старые письма с правками презентаций, фотографии приемов, счета, подтверждения закупок, даже открытки от жен партнеров Богдана, где меня благодарили за вечера, после которых, как позже выяснилось, подписывались нужные соглашения.

Факты были.

И все равно ночью я лежала на диване в своей маленькой квартире и боялась.

Пианистка снизу не играла. Базилик на подоконнике держался бодрее меня. Кольцо лежало в коробочке с мамиными письмами. Я открывала ее дважды, смотрела на золотой ободок и закрывала снова. Не потому что хотела надеть. Потому что десять лет нельзя убрать в коробку так же легко, как украшение.

В семь утра пришла Серафима.

Не позвонила заранее, просто открыла своим комплектом ключей, вошла с бумажным пакетом и сказала:

— Я принесла завтрак и лицо человека, который сегодня никого не боится.

— Это твое лицо?

— Да. Можешь пользоваться.

Из пакета она достала сырники, кофе, маленький контейнер с ягодами и какую-то ярко-красную помаду.

— Это зачем?

— На всякий случай. Вдруг тебе захочется выглядеть так, будто ты не просто идешь в суд, а возвращаешь себе территорию.

Я посмотрела на помаду.

Красную.

Не ягодную, которую Богдан когда-то попросил стереть. Настоящую красную, глубокую, спокойную, без крика.

— Слишком заметно, — сказала я.

Серафима подняла бровь.

— Вот именно.

Ника приехала через двадцать минут. В черном костюме, который явно одолжила у подруги или купила ночью, потому что брюки были ей чуть длинны.

— Я выгляжу как адвокат из сериала? — спросила она с порога.

— Как младшая сестра, которая готова подраться в коридоре суда, — сказала Серафима.

— Значит, образ удался.

Они обе суетились вокруг меня так, будто собирали не женщину на заседание, а хрупкую конструкцию, которую нужно довезти до суда без повреждений. Серафима гладила воротник моего белого жакета. Ника проверяла документы в папке, хотя все копии уже были у Зорина. Я сидела у зеркала и смотрела на свое лицо.

Бледное.

Собранное.

Чужое и мое одновременно.

— Красить? — спросила Серафима, держа помаду.

Я подумала о Богдане.

О его «помада слишком яркая».

О том, как я стерла ее салфеткой перед ужином.

О том, что в тот вечер Рената уже знала про развод.

— Красить, — сказала я.

Помада легла ровно.

В зеркале появилась женщина, которую Богдан наверняка назвал бы резкой.

Мне понравилось не сразу.

Но понравилось.

Зорин встретил нас у входа в здание суда. В темном пальто, с портфелем, спокойный до раздражения. Рядом с ним стояла Лариса, держа отдельную папку с документами.

— Доброе утро, — сказал он. — Выглядите живой. Это уже плюс.

— Спасибо за щедрый комплимент.

— Я не по комплиментам. Напоминаю: отвечаете только на вопрос. Не оправдываетесь. Не спорите с Орловым напрямую. Если представитель будет давить на эмоции, делаете паузу. Пауза — это не слабость, а способ не подарить им лишние слова.

Я кивнула.

— А если я заплачу?

— Заплачете. Суд видел слезы чаще, чем кофе. Главное — не начать извиняться за них.

Серафима тихо сказала:

— Тимур Аркадьевич, иногда я почти верю в институт брака, если в нем участвуете вы. Хотя бы как пожарная служба.

— Не надо верить в институт брака в здании суда, Серафима. Плохая примета.

Ника прыснула.

Мне стало чуть легче.

До тех пор, пока я не увидела Богдана.

Он стоял у окна в коридоре, рядом со своим представителем — сухим мужчиной с серебристыми висками и кожаной папкой. На Богдане был темно-серый костюм, белая рубашка, часы, которые я когда-то подарила ему на годовщину бюро. Он выглядел безупречно. Только под глазами залегли тени.

А рядом, чуть в стороне, стояла Аделина.

Конечно.

Светло-бежевое пальто, жемчуг, тонкая сумка в руках. Она не должна была быть здесь, это было не ее заседание. Но Аделина Орлова не умела отсутствовать там, где решалась судьба фамилии.

Богдан увидел меня сразу.

Его взгляд задержался на помаде.

Потом на моем лице.

Потом на Зорине рядом.

Я почти услышала его мысль: слишком ярко, слишком чужая, слишком не моя.

Аделина подошла первой.

— Виолетта.

— Аделина Павловна.

Она скользнула взглядом по моему жакету, помаде, папке в руках.

— Вы уверены, что хотите пройти через это именно так?

Зорин даже не повернул головы.

Серафима рядом выпрямилась.

Я ответила сама:

— Я уверена, что не хочу проходить через это так, как за меня решили.

Аделина чуть сжала губы.

— Суд ничего не лечит.

— Знаю.

— Он только оставляет следы.

— Они уже есть.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд.

Потом она отошла.

Богдан не подошел.

И это было почти хуже.

Потому что я видела: он хотел. Не из нежности, возможно. Из привычки. Из раздражения. Из желания сказать мне что-то короткое, поставить на место, вернуть разговор в знакомую комнату, где мы вдвоем, где он сильнее. Но между нами стояли люди. Зорин. Серафима. Ника. Лариса. Его представитель. Аделина.

И еще дверь моей новой квартиры, которую он вчера не смог открыть.

В зал нас пригласили через десять минут.

Все внутри оказалось проще, чем я представляла. Не кино. Не высокая драма с деревянным молотком. Обычная комната, столы, документы, люди, уставшие от чужих конфликтов. Судья — женщина лет пятидесяти с внимательным лицом и голосом, в котором не было ни жесткости, ни тепла. Просто порядок.

Я села рядом с Зориным.

Богдан — напротив.

Мы оказались достаточно близко, чтобы видеть лица, и достаточно далеко, чтобы не иметь права касаться.

Заседание началось сухо.

Фамилии.

Паспортные данные.

Предмет спора.

Имущество.

Ходатайства.

Слова падали одно за другим, как камешки в воду, от каждого шли круги.

Представитель Богдана говорил первым. Очень спокойно. Почти уважительно. В этом и была опасность: если бы он кричал, его можно было бы не слушать. Но он говорил так, будто излагает разумную, взрослую, печальную реальность.

Брак фактически прекращен.

Стороны длительное время проживают в эмоциональном отчуждении.

Мой доверитель предпринял попытку урегулировать вопрос мирно.

Были предложены достойные условия.

Ответчица, находясь под влиянием третьих лиц, отказалась от конструктивного диалога.

Я сидела неподвижно.

Ответчица.

Вот новое имя для женщины, которая десять лет выбирала шторы в дом, где теперь доказывала право не быть вынесенной как мебель.

— Кроме того, — продолжил представитель, — следует отметить, что Орлова Виолетта Андреевна не принимала участия в деятельности компании «Орлов Проект», не являлась сотрудником, не имела официального дохода, связанного с развитием бизнеса, и в течение брака находилась на полном материальном обеспечении моего доверителя.

Полном материальном обеспечении.

Я почувствовала, как Серафима за моей спиной напряглась. Ника, наверное, тоже. Зорин не шелохнулся.

— Мой доверитель не уклоняется от справедливого урегулирования, — говорил представитель. — Однако попытка представить бытовую помощь супруги как вклад в бизнес и основание для расширенных имущественных требований, на наш взгляд, является злоупотреблением правом.

Бытовая помощь.

Вот как назывались мои годы.

Бытовая помощь.

Я медленно вдохнула.

Пауза — не