Седьмой вопрос - Ричард Флэнаган

ложкой противного на вкус лекарства от глистов цвета гренадина – с этой ложкой мама гонялась за нами по всему дому, пытаясь заставить нас проглотить эту гадость; радости детства вкупе со все нарастающей болью и недоумением тех лет, когда моя глухота усиливалась, и мне становилось все труднее понимать людей, а я изо всех сил старался, чтобы люди понимали мой все более бедный язык. Только после нашего переезда в Хобарт моему недугу был поставлен верный диагноз, и мой слух восстановился благодаря нескольким несложным операциям. Без Роузбери, без местного врача-алкоголика, который не смог поставить мне верный диагноз, что и привело к серьезным осложнениям слуха, я бы никогда не познал этого странного существования как бы в подземелье, в мире изоляции и боли, в котором я пребывал в годы своей глухоты, когда постепенно осознал, что окружающие считали меня недоразвитым.

Лишь осознав, что вы – написанный текст, вы научитесь читать людей. Мои проблемы со слухом отдалили меня от произносимых слов, так что я по сей день о них спотыкаюсь, неправильно выговариваю, прячусь, паникую и, как следствие, страдаю от приступов робости, и привели меня в мир письменного слова, где я обрел легкость и радость. Я обрел себя на странице текста, но не как один человек, а как множество других.

Я научился полагаться на самого себя и изобретать другие миры, в которых я все чаще жил, создавая друзей, места, истории, в которых можно было жить полноценной жизнью в образе многих людей и вещей, которыми я мог быть, а вовсе не ребенком с невразумительной речью, от которого окружающие чаще отмахивались.

И я не научился бы обращать пристальное внимание на мелочи, такие незначительные и кажущиеся самоочевидными, как запах дождя, как способность света заставлять предметы парить над землей, как ощущение комфорта при прикосновении ко мху и при созерцании расходящихся кругов на поверхности воды. А еще я бы не понял, что мир существует даже тогда, когда мы не можем ничего о нем рассказать; что в нем таится своя значимость и истина, которые не обесцениваются оттого, что их не замечают, что неспособность выразить нечто словами не делает это нечто чем-то особенным, гораздо менее реальным, не говоря уже о необычайной силе мелких проявлений доброты. Освобожденный от мнений и догм, навязываемых чуждым мне языком, мир предстал предо мной как неотвратимое откровение, которое с тех пор остается со мной всегда.

8

В последние дни ее жизни, сидя в ее маленькой комнатке в доме престарелых, я часто брал маму за руку, поглаживая жесткие, засохшие складки кожи. Позже я изобразил в одном своем романе героиню, которая, точно так же сидя рядом со своей умирающей матерью, находит крем для рук и втирает его в тыльную сторону материнской ладони. Но я этого никогда не делал. Я это придумал. Я придумал это, сожалея о том, что так много времени потратил на сочинение романа о любящих меня людях и так мало писал о своей любви к людям вокруг меня. Может быть, в этом суть прошлого. Мы придумываем его, чтобы мы смогли продолжать жить дальше. Возможно, прошлое – это место, куда мы идем, но где мы никогда не были.

Мама как-то спросила меня, могут ли они с отцом приехать пожить со мной. Она умоляла. Это случилось, когда ей уже было за девяносто, и она поняла, что скоро им придется переехать в дом престарелых, если не удастся что-то придумать. И я, который всегда думал, что соглашусь, сказал ей «нет». У меня на то были свои резоны. Я не смог бы работать и одновременно быть постоянной сиделкой у родителей. Я мог бы стать их сиделкой, если бы бросил работу. Но было ли это возможно? Возможно, да, а возможно, и нет. Не бывает воспоминаний без стыда.

9

Мама умирала три дня. В ее спальне в доме престарелых и в коридоре за дверью толпились родственники и друзья. Ей было девяносто пять, она перенесла несколько инсультов, была очень слаба, и ее мысли иногда путались. Ее тело сморщилось, лицо утратило привычные мягкие черты и превратилось в подобие наскоро нарисованного портрета, причем не сразу узнаваемого. И все же смерть была ей к лицу.

Каждый посетитель склонялся к ее голове, которую она уже не могла приподнять, люди наклонялись к ее губам, к ее рту, который больше не мог издавать ничего, кроме короткого шепота. В затемненной комнате, полной людей, была какая-то странная энергетика, и это создавало ощущение, что она оказалась вне времени, как это иногда происходит с комнатами, где на свет появляются дети. Ей понадобился священник, и священника нашли. Он провел последний обряд. Обряд был ее способом сказать всем нам, кого она любила больше жизни, что она уходит, и она смогла сообщить эту страшную новость, сказав и себе, и нам, что все хорошо, что пришло ее время, и это ее выбор.

Она становилась все слабее, но каждый новый гость доставлял ей радость. Она всегда любила то, что называла «посиделками», – сборища членов семьи и друзей, и ее смерть должна была стать для нее последними, самыми многолюдными «посиделками». Приходило все больше людей, они протискивались мимо тех, кто сидел на полу, прижавшись друг к другу, и мимо тех, кто стоял спиной к стене, шептали извинения, обменивались улыбками, приветствиями, даже шутками, пока не оказывались рядом с ее сморщенным, осунувшимся лицом, утопавшим, как казалось, в чересчур большой подушке. Ее лицо преобразилось, став меньше, но суровее, оно выглядело почти хищным в своем достоинстве и свирепой гордости. Только руки остались прежними. Теперь, однако, они казались чересчур большими и сильными по сравнению с ее хрупким, истощенным умирающим телом.

Она делала жест указательным пальцем правой руки, очень медленно поводя им взад-вперед, знаком приглашая очередного посетителя подойти к ней. К этому моменту она была вконец измучена и не могла даже повернуть голову, но, когда новоприбывший склонялся над ней, ее лицо расплывалось в улыбке, на которую было невыносимо смотреть – столько в этой улыбке было любви и благодарности.

От нескольких инсультов ее мысли путались и мутился рассудок. И все же в последние дни жизни она обрела неожиданную ясность сознания, а вместе с ней и благодать. Каждый вновь прибывший представлялся и ждал ее еле слышного благословения. Через минуту-другую она каким-то образом находила в себе силы произнести какие-то значимые слова каждому, кто приходил с ней проститься. Ее слова всегда звучали уместно, это было странное и