Седьмой вопрос - Ричард Флэнаган

изобразил Стрейнджлава так, словно тот страдает от своей руки в перчатке, вскидывающейся в нацистском приветствии и постоянно пытающейся обхватить его за шею и задушить. Стрейнджлаву приходится бороться со своей неуправляемой рукой, поскольку человеческое и иррациональное в нем комично и неизменно берет верх над контролируемым и рациональным. «Доктор Стрейнджлав» был выпущен на экраны в январе 1964 года. Четыре месяца спустя Силард умер, зная, что мир спасают не дельфины, а безумец, пытающийся задушить себя собственной рукой в перчатке. Последним примером его парадоксального наследия стало то, что он, образец уэллсовского идеала ученых как благородных спасителей, непреднамеренно помог создать прямо противоположный образ ученых – дегуманизированных существ с больным сознанием, лишенных совести, оказавшихся во власти мрачной иррациональности.

Исполненные юмора висельника и фатального отчаяния, «Колыбель для кошки» и «Доктор Стрейнджлав» так же далеки от оптимизма Уэллса, как Земля от Марса, а Хониккер Воннегута и Стрейнджлав Селлерса так же далеки от просвещенных ученых Уэллса, как «Царь-бомба» от фейерверка.

Таковы и любовные истории, которые начинаются с поцелуя перед книжным шкафом и продолжаются в парных банях и на светофорах: взрыв «Царь-бомбы» обращается в грибовидное облако высотой в шестьдесят семь километров, которое, по словам одного очевидца, выглядит так, «как будто земля погибла».

6

Вскоре после грандиозного триумфа Андрея Сахарова, когда Хрущев обнял его на глазах у членов Политбюро ЦК КПСС, главный российский физик, создатель «Царь-бомбы», которого часто называют отцом русской водородной бомбы, прочитал один из рассказов Силарда, опубликованных в сборнике «Голос дельфинов». Рассказ назывался «Суд надо мной как над военным преступником». Силард написал его в 1947 году. В этом рассказе Россия завоевала США. Силарда арестовывают и судят как военного преступника по обвинению в том, что он побудил США разработать ядерное оружие в 1939 году и «внес свой вклад в военное преступление – атомную бомбардировку Хиросимы». Предъявленные доказательства неопровержимы, доводы его защиты – о том, что он пытался предотвратить использование бомбы, – отвергнуты.

Рассказ Силарда оказался созвучным растущим сомнениям самого Сахарова. Глубоко потрясенный, Сахаров показал этот рассказ коллеге-физику Виктору Адамскому[91]. «Многие из нас это обсуждали, – писал позже Адамский. – Хотя Силард и его коллеги-физики, которым предъявлены аналогичные обвинения, были невиновны, ни они, ни их адвокаты не смогли представить убедительных доказательств его невиновности, – продолжил Адамский. – Мы были поражены этим парадоксом. Нельзя уйти от того факта, что мы разрабатывали оружие массового уничтожения. Мы считали, что это было необходимо… Но все же моральный аспект этого не позволил бы Андрею Дмитриевичу [Сахарову] и некоторым из нас жить в мире с самими собой».

В самом начале атомная бомба была скорее продолжением гротеска современной войны, чем отступлением от него. Когда Трумэна, бывшего офицера-артиллериста, однажды спросили о его решении применить атомную бомбу, он ответил: «Это было все равно что получить более крупную пушку, чем была у противника, чтобы выиграть войну, и именно для этого она и использовалась. Это было не что иное, как артиллерийское орудие». Сахаров, вслед за Силардом, понимал, что никакое оружие, каким бы мощным оно ни было, не угрожает будущему человечества. А ядерное оружие угрожало. И, создавая его и понимая, что оно значит, он нес моральную ответственность, чем и было продиктовано его решение выступить против него. Попутно он стал самым известным диссидентом в СССР. «Его послание было недвусмысленным: есть лишь один способ избежать жизни, основанной на лжи, – писал о Сахарове его друг и коллега-диссидент Натан Щаранский. – Чтобы стать по-настоящему свободным, ты должен высказывать свое мнение». И вот разочаровывающая реальность была в очередной раз переосмыслена как вымысел, который превратился в неожиданную новую реальность.

7

Дельфины Силарда, умнейшие существа, начинают полностью понимать математику и естественные науки, и им становится скучно. Только политика США вызывает у них интерес, потому что она не поддается пониманию. А что такое политика США или любая другая политика, если на то пошло, как не иррациональное, выраженное в виде системы? Возможно, только дельфины Силарда могли бы наконец ответить на вопрос, который поднимает вся жизнь Лео Силарда: если отчаяние рационально, то почему надежда лежала в основе метаний Лео Силарда? Умирая, Силард просто сказал, что делал все, что было в его силах. Он никогда не прекращал попыток. Он никогда не переставал искать то, что он называл призрачной надеждой, вне зависимости от того, сколь часто она оказывалась призрачной. То, что он потерпел неудачу, делает его борьбу не менее мучительной. Вся его жизнь дает пример человека, который всегда считал, что наука существует в рамках морали. Достижения науки должны постоянно проверяться на соответствие реальности человеческой жизни и соответствовать тому, кто мы есть, иначе научные достижения нас бы поглотили, а возможно, даже уничтожили.

8

Томас Фирби считал оправданным свое участие в уничтожении Хиросимы и ее жителей: в конце концов, сколько бы еще людей погибло, не сбрось он бомбу? В июле 1945 года военному министру США Генри Л. Стимсону было поручено провести исследование о человеческих потерях в результате вторжения в Японию. По оценкам, потери союзников составили от 1,7 до 4 миллионов человек, в том числе от 400 тысяч до 800 тысяч погибших и от пяти до десяти миллионов погибших японцев. В ходе подготовки к вторжению и ожидаемым смертельным подвигам было изготовлено так много «Пурпурных сердец» (этой медалью награждались американские солдаты, получившие ранения или погибшие в бою) – около полумиллиона, – так что их запасы, несмотря на многочисленные войны, не истощились и сейчас, спустя почти восемьдесят лет. Японские оценки были выше, и заместитель главнокомандующего Императорским военно-морским флотом Японии вице-адмирал Такиджиро Ониси предсказал гибель до двадцати миллионов японцев. К грандиозной бойне готовились со всех сторон: также активно рассматривалось применение биологического оружия, и генерал Дуглас Макартур подготовил запасы фосгена, горчичного газа и хлористого циана вблизи линии фронта на Марианских островах и обеспечил подготовку подразделений химической службы США для их использования. Когда дело дошло до выбора оружия массового уничтожения, атомная бомба была просто последним выбором.

Если нет точной статистики, позволяющей количественно измерить гибель людей в Хиросиме, то нельзя также утверждать, что существует какой-то моральный расчет смерти. Нет никакого уравнения ужасов. Все знают о жертвах первой атомной бомбы; мало кто знает о «Железной дороге смерти», число погибших на которой (что, как правило, не всегда точно известно) составляет от 100 тысяч до 250 тысяч человек. В то время как мир все еще скорбит по погибшим в Хиросиме, кто за пределами Японии скорбит о бомбардировке Токио зажигательной смесью, в результате которой от обычных