Седьмой вопрос - Ричард Флэнаган

нацистской Германии. И все же, превозмогая муки, достойные древнегреческих героев, он стал свидетелем того, как его слава и влияние парадоксальным образом ослабевали, его идеи и авторитет теряли популярность, а его надежда на мировое правительство Уэллса угасала. Там, где Леблан преуспел, Силард потерпел неудачу.

Он продолжал коротать свои дни в гостиничных номерах, используя фойе и вестибюли в качестве рабочих офисов для ведения своей все более приобретавшей донкихотские черты кампании, которая казалась чуть менее завиральной, чем реальность, в которой мир неуклонно приближался к ядерному уничтожению. Попав в жестокий водоворот собственного творения, Силард, в отличие от Леблана, не смог сбавить ужасающую скорость послевоенного распространения ядерного оружия и застопорить опасное балансирование на грани войны. Шли годы, бомб становилось все больше, а вместе с ними и стран, обладавших ими, покуда Лео Силард становился все толще, а бомбы все мощнее.

2

К концу жизни он вернулся к той форме, которая впервые и привела его к бомбе, – к художественной литературе. Он написал рассказ в духе великих произведений Уэллса. В нем, представленном в виде краткой истории, написанной в будущем, рассказывалось о стае дельфинов, содержавшихся в аквариуме Венского исследовательского института. Выяснилось, что дельфины умнее людей, и ученые института проводят над ними эксперименты, за которые их руководители-люди получают Нобелевские премии. Затем дельфины изменяют ход мировых событий, используя свое растущее влияние на ученых, чтобы покончить с риском ядерной войны и установить мир во всем мире.

Этот рассказ кажется противоречащей фактам автобиографией автора, а дельфины – преображенным в дельфинов «Бундом Силарда» тридцатилетней давности, переосмыслением уэллсовской элиты ученых. Силард, который видел, что его рациональные идеи постоянно терпят поражение от иррационального мира, переделал этот иррациональный мир так, чтобы в нем восторжествовали разумные дельфины. Благодаря такой алхимии наизнанку, фантастическая идея Уэллса, которая не смогла стать реальностью, совершила обратное преображение в вымысел. Этот рассказ был опубликован в апреле 1961 года в сборнике «Голос дельфинов», куда вошли несколько других рассказов Лео Силарда. Через полгода, 30 октября 1961 года, словно в насмешку над ним и всеми теми, кто считал, будто ядерное оружие можно поставить под разумный контроль, СССР взорвал «Царь-бомбу» в российской Арктике[88]. Это был крупнейший ядерный взрыв в истории.

3

Яркая световая вспышка была видна на расстоянии более 2500 километров, а ударная волна выбила стекла даже в Норвегии и Финляндии. Все в радиусе ста километров было серьезно повреждено, а в радиусе шестидесяти километров полностью разрушено. Мощность «Царь-бомбы», эквивалентная пятидесяти семи миллионам тонн в тротиловом эквиваленте, была в 3300 раз мощнее бомбы, сброшенной на Хиросиму, и в десять раз мощнее всех боеприпасов, израсходованных во время Второй мировой войны. Причем, что характерно – и это самое ужасающее, – при взрыве «Царь-бомбы» была задействована лишь половина взрывной мощности, на которую она была способна.

К этому времени наивный идеал Силарда об уэллсовской элите ученых скукожился до пустой амбициозности, поскольку Силард продолжал верить, будто «помимо того, что они умнее конгрессменов, ученым <…> свойственна честность и неиспорченность». И все же из-за их причастности к созданию бомбы ученые в глазах общества считались безнадежно коррумпированными, вызывающими куда меньше доверия, чем обезумевшие генералы, и куда более опасными, чем беспринципные политики. И такое отношение к физикам-ядерщикам тоже было, в немалой степени, непредвиденным наследием Лео Силарда.

4

За тридцать лет до этого лауреат Нобелевской премии по химии Ирвинг Ленгмюр лично провел Герберта Уэллса по знаменитым научным лабораториям компании «Дженерал электрик» в Скенектади, штат Нью-Йорк, где Эдисон усовершенствовал электрическую лампочку. Ленгмюр предложил Уэллсу идею рассказа о разновидности льда, мельчайший кусочек которого может заморозить целые океаны. Уэллс эту идею отверг. Но тогдашний ассистент Ленгмюра Бернард Воннегут, ученый, проводивший совместно с ним опыты по управлению погодой, не забыл об этой задумке. После войны Бернард устроил своего брата Курта, недавнего военнопленного, выжившего во время бомбежки Дрездена, в рекламный отдел компании «Дженерал электрик». Однажды Бернард поделился с ним идеей Ленгмюра. В 1962 году, после испытания «Царь-бомбы», когда мир в разгар карибского кризиса оказался на грани глобальной ядерной войны, Курт Воннегут использовал отвергнутую идею Ленгмюра в одном из своих самых знаменитых романов «Колыбель для кошки», в котором новое представление об ученых не как о моральных лидерах, а как об «аморальных монстрах» получило мощное литературное воплощение. Рассказав о мире, разрушенном человеческой глупостью, которую воплотил в жизнь ученый, он также использовал фигуру самого Ленгмюра в качестве прототипа для вымышленного доктора Феликса Хониккера, ученого, который, по словам Воннегута, «людьми не интересовался»[89]. Вымышленный Хониккер – первооткрыватель льда-девять, типе льда, способного в результате цепной реакции мгновенно замораживать все, с чем он соприкасается, от людей до океанов. Хониккер ранее был одним из «отцов» атомной бомбы.

«Когда эта штука взорвалась, когда стало ясно, что Америка может смести целый город одной-единственной бомбой, некий ученый, обратившись к отцу, сказал: «Теперь наука познала грех». И знаете, что сказал отец? Он сказал: «Что такое грех?» Воннегут начинает с того, что его рассказчик планирует написать книгу под названием «День, когда наступил конец света» – о том, что сделали «важные американцы» в тот день, когда Томас Фирби нажал на кнопку и бомба упала на Хиросиму, и заканчивает через шесть месяцев после того, как мир перестал существовать для всех живых существ, за исключением нескольких муравьев и горстки людей. Возможно, когда кто-то сталкивается с апокалипсисом, на ум неизбежно приходит пример аборигенов Тасмании. В романе Воннегута «Колыбель кошки» говорится, что на них «охотились для забавы» первые колонисты, «бывшие английские каторжники». Тасманийский пример – это прарассказ о конце света, который многие имитируют, но никогда не могут превзойти.

5

«Нью-Йорк таймс» опубликовала восторженную рецензию на «Колыбель для кошки» Терри Сазерна, в тот момент работавшего над сценарием фильма Стэнли Кубрика «Доктор Стрейнджлав»[90], в котором заглавный герой Питера Селлерса является апофеозом безумного ученого. Доктор Стрейнджлав вобрал черты близких друзей Силарда и его земляков-венгров – Эдварда Теллера и Джона фон Неймана, а также бывшего нациста, ставшего американским ученым-ракетостроителем Вернера фон Брауна. В фильме доктор Стрейнджлав отвечает за создание Машины Судного дня, которая была вдохновлена другой идеей Лео Силарда. В качестве иллюстрации того, к чему может привести гонка вооружений, Силард в радиопередаче 1950 года выдвинул идею ужасающей – и технически возможной – Бомбы Судного дня, кобальтовой бомбы, которая может уничтожить все живое на планете.

Во время съемок Селлерс предложил вдохновенную импровизацию, позаимствовав у Кубрика перчатку, которую тот надевал, когда работал с горячим студийным освещением. Селлерс