Седьмой вопрос - Ричард Флэнаган

неожиданное благословение, и после него каждый уходил утешенный, умиротворенный и немало удивленный. Со времени происшествия на Франклин-ривер я панически боялся смерти, но вот смерть преподнесла нам подарок: смерть, которая порой не только пугает, но и может, если тебе повезет и ты познаешь Божью благодать, даровать покой. Это может прозвучать банально, но в данном случае это правда: мамина смерть за те три дня стала одной из самых прекрасных вещей, которые мне когда-либо доводилось видеть.

Наконец, после долгого приступа кашля, она попыталась прочистить глотку. Было ясно, что она хочет что-то сказать присутствующим. В комнате воцарилась тишина. Она улыбнулась.

«Спасибо вам всем, что пришли, – произнесла она. – Я прекрасно провела время».

Ее руки, которые почему-то запомнились мне больше всего, похолодели. Больше она не произнесла ни слова. В тот же вечер она умерла.

10

Мама и отец…

11

Мама и отец, какими же разными они были: он со своей сдержанностью, она со своей импульсивностью; он всегда такой отстраненный, она всегда такая участливая. Мои мама и отец, сами родившиеся в бедности и с удивлением ощущавшие благодарность за то, что все их дети выжили, не испытывали недостатка в еде и лишь изредка испытывали боль, полностью приняли условия неравенства, которые предложил им окружающий мир. Потому что они выжили и жили. Лишь в одном они остались непреклонны – в неприкосновенности своих душ, которые они каким-то образом уберегли от порчи. Мой неграмотный дед понял одну фундаментальную истину. «Если у тебя нет принципов, – сказал он однажды моему отцу, – можешь просто спрыгнуть с причала». Надо написать эти слова над входом в любом парламент и зал заседаний. «Без труда не вытащишь рыбку из пруда», – как-то изрек Том, брат моего отца, всю жизнь трудившийся чернорабочим. Вытатуируйте это на лбу у любого политика и журналиста.

Том умер, играя в дартс в отеле «Сент-Леонардс». Двоюродный дедушка Малышок играл на пианино в отеле «Сент-Леонардс», а также в заведении у мамаши Дуайер. Однажды ночью там произошла потасовка, и в драке его сборник нот разодрали и разбросали страницы по полу. Малышок – его прозвали Малышком, потому что он был тринадцатым из тринадцати детей, – сам изрядно выпивший, подобрал с пола отдельные страницы и продолжил играть, плавно переходя от «Домика в степи»[86] на вырванной левой странице к «Прекрасной мечтательнице»[87] на вырванной правой, не пропустив при этом ни одной ноты.

Мои мама и отец обладали похожим даром – соединять разрозненные фрагменты в некую гармонию в суматохе повседневности. Мои мама и отец своими рассказами и шуточками, своей щедростью и добротой к другим отстаивали необходимую иллюзию, будто их жизни имеют некую значимость в нескончаемой сумятице бессмысленной Вселенной. Чтобы они могли жить, должна была существовать любовь – любовь, которую они ценили превыше всего; они жили этой любовью, боролись за нее и оберегали ее. С течением времени эта иллюзия стала для них с трудом завоеванной правдой. Это было своего рода волшебство, а они – волшебниками.

В своем тщеславии я всегда считал их наивными. Только сейчас, когда я пишу эти строки, я наконец понимаю, что это мне была свойственна наивность.

12

И вот я, взрослый, стоял перед окном своей детской спальни, раздвинув рукой миртовые ветки, словно мог заглянуть внутрь и как будто снова слушал маму, которая учила меня проговаривать слово «больница», которое, как и многие другие слова, я не мог выговорить, заставляя меня произносить слог за слогом, терпеливо и доброжелательно повторяя эти слоги изо дня в день, покуда мой язык не смог ими овладеть. Боль-ни-ца, боль-ни-ца, и я, шестилетний мальчуган, изо всех сил пытаюсь повторить первый слог и не в силах его произнести, но зная, что каким-то образом мы вместе с ней дойдем до следующего слога. И всю эту любовь, и всю непреходящую силу этой любви я в тот момент, спустя столько лет, был не в состоянии выразить, и у меня снова не нашлось слов, когда ветки папоротника расправились и заново продолжили свое вечное колыхание, что и является приметой их особой мудрости. Я вернулся туда, где съемочная группа установила камеру, и притворился, будто отвечаю на вопросы, которые не имели для меня никакого значения, издавая бессмысленные звуки, как это было, есть и всегда будет со мной, заблудившимся вновь в реке времени.

Глава 8

1

«Теперь вы видите, – сказал Эйнштейн за чашкой чая со льдом своему бывшему студенту и старому другу, когда Лео Силард посетил его после Хиросимы, – что древние китайцы были правы. Невозможно предвидеть результаты того, что вы делаете. Единственный разумный выбор – это не предпринимать никаких действий, абсолютно никаких».

Но Силард, при всей его тучности и ненависти к физическому труду, не мог сидеть сложа руки. Сыграв ключевую роль в создании нового мира, основанного на ужасе, он теперь стремился его разрушить, и примером для него, как казалось, снова стал «Освобожденный мир» – книга, где Силард прочитал о том, как Леблан пытался собрать и объединить «всех правителей мира». Он писал бесчисленные письма, он посылал всевозможные обращения, он отправлялся в рискованные путешествия, он заручался любой поддержкой, какую только мог найти… в течение ужасной осени последних [ядерных] войн этот неугомонный коротышка-визионер в очках, должно быть, напоминал исполненную надежды канарейку, своим щебетом предупреждающую о страшной буре.

Будучи по натуре скорее беспокойной совой, нежели исполненной надежды канарейкой, Силард тем не менее обрел теперь новую судьбу, копировавшую судьбу Леблана. Веря, что ядерную войну можно предотвратить, если ученые всего мира объединятся и перехватят контроль над бомбой у государств, политиков и генералов, он стал популярной фигурой послевоенной эпохи, выступая в разных ипостасях: агитатора, писателя, биолога, изобретателя и лоббиста высокого уровня. Самоотверженный и неутомимый, Силард основывал движения, советы и общества, многим из которых суждено было сыграть важную роль в предупреждении мира об опасностях ядерной войны, добиваясь сокращения вооружений и гражданского контроля над ядерным оружием.

Его активная деятельность принесла ему славу, и, хотя он так и не получил Нобелевскую премию по физике, многие выдающиеся ученые и нобелевские лауреаты считали, что он ее заслужил, в то время как другие утверждали, что за свои попытки остановить ядерную войну он достоин Нобелевской премии мира. В свою очередь, Силард шутил, что заслужил Нобелевскую премию мира уже хотя бы за то, что в 1930-х годах он не смог открыть процесс расщепления атома, что, по его мнению, неизбежно привело бы к появлению ядерного оружия в