Седьмой вопрос - Ричард Флэнаган

стал стариком, многое выветрилось из памяти. Однако, когда я спросил его о других аспектах того периода его жизни – о его жизни в Корее до того, как он стал тюремным охранником, о его обучении у японцев, – он, удивительное дело, вспомнил множество подробностей. Жестокие удары по лицу, известные как бинта, были непосредственной формой наказания в лагерях, применявшейся часто и жестоко. Зачастую для насилия не было видимых причин. Заключенных могли бить до потери сознания. Иногда военнопленных выстраивали в два ряда и заставляли бить по лицу человека в шеренге напротив. Пощечины продолжались до тех пор, пока один из них не падал. Охранники избивали любого, кто, как им казалось, притворялся, будто наносил удары со всей силы.

Ну, конечно, сказал он мне, он знал о бинте. Но это применялось просто для поддержания дисциплины. Я попросил его дать мне пощечину. Я попросил его дать мне пощечину так сильно, как он только мог. Моя просьба была странной, даже извращенной. Я до сих пор не понимаю, почему я его об этом попросил. Я старался встречаться с каждым очевидцем без эмоций, чтобы быть открытым для всего, что они говорили, и не обвинять, и не осуждать. Но, возможно, мне хотелось дать ему понять, что я знаю. Возможно, вопреки себе, я не был лишен эмоций. Возможно, я хотел, чтобы он знал, что прошлое вернулось, что, в конце концов, оно всегда возвращается. Или я думал: пусть он знает, что он не причинит мне такой боли, как моему отцу. Возможно, я думал, что мне нужно знать, каково это – ожидать удара и как это может заставить тебя отвернуть голову, чтобы попытаться выдержать удар, одновременно принимая его. Но, честно говоря, я до сих пор не понимаю, почему я спросил. Старика пришлось немного уговаривать. Наконец мы встали лицом друг к другу. Он наклонился так, чтобы нанести удар от торса, слегка согнул руку, чтобы смягчить удар, и сложил ладонь горстью, чтобы усилить удар. Было очевидно, что даже если он и забыл о своей жестокости, то его изможденные мышцы и иссохшее тело – нет. Он ударил меня три раза.

От этих ударов у меня в памяти осталось лишь то, какой чистой и сухой была кожа его старческой руки, когда он меня бил. От него совершенно ничем не пахло. После третьего удара офис таксомоторной компании вдруг сильно затрясся и стал ходить ходуном, словно шлюпка в бушующем море. Все здание закачалось. Папки посыпались с полок, а шкафы задрожали. Длинный ряд бешено раскачивающихся ключей от машин издал неземное бренчанье. Я решил, что обезумел, что вся эта поездка в Японию, и роман, который я писал уже больше десяти лет и все никак не мог дописать, окончательно свели меня с ума.

Но это было одно из тех редких совпадений, когда реальность восхищает, а вымысел – из-за опасения, что он может оказаться неправдой, – даже не допускается: в Токио произошло землетрясение силой 7,3 балла по шкале Рихтера.

Я никогда не переживал землетрясений и был слишком невежествен, чтобы испугаться. Но Ли Хак Рэ знал, что это такое. За те полминуты, что комната колыхалась из стороны в сторону, я увидел, что он очень испугался. Я также увидел, что, где бы ни находилось зло, его явно не было в той комнате рядом со мной и этим перепуганным стариком, который словно тонул, вцепившийся в край стола, как в обломок корабля.

13

Когда я уходил, он театральным жестом вручил мне конверт с деньгами для передачи моему отцу. Там лежала пачка иен, эквивалентная двадцати долларам. Словно во сне, я уставился на конверт, не в силах пошевелиться. Я в тот миг испытал массу разных чувств, но больше всего я чувствовал себя беспомощным. Ибо что хорошего было сделано, что плохого исправлено, какой мертвец воскрес, если я нанес ему оскорбление? И я вежливо принял подарок, зная, что никогда не отдам его отцу и не расскажу ему об этом, чувствуя, что каким-то образом продал нечто бесценное и не имеющее цены. Я ненавидел сам вид этого конверта, глубокое чувство сопричастности и стыда, которое он во мне вызвал. Я выбросил его в мусорное ведро, как только ушел, опасаясь, что он получит надо мной какую-то власть, какое-то магическое влияние, но от этих чувств было не так-то легко избавиться. Неприятное чувство общей вины. Я чувствовал себя так, словно меня изваляли в грязи.

14

К августу 1945 года Япония стояла на коленях, ее население было на грани голодной смерти. Жители деревень, расположенных вокруг лагеря моего отца, были вынуждены питаться одними кореньями. У рабов-военнопленных пропитания было еще меньше. Зима выдалась исключительно холодной. Мой отец потерял веру в то, что выживет. Его состояние стало настолько плачевным, что даже среди самых жалких пленников он выделялся, и его на время отстранили от работы в угольной шахте. Ему поручили относительно легкое задание – выносить человеческие экскременты из вырытой в огороде на холме туалетной канавы, которая по-японски называлась яма; тяжелые ведра с нечистотами подвешивались на бамбуковый шест, который несли двое мужчин. Эта работа называлась «таскать из яма дерьмо». Однажды английский военнопленный отказался нести свой конец бамбукового шеста, мотивируя свой отказ тем, что он не опустится до работы с полукровкой вроде моего отца. Здесь, на краю света, бессмысленное различие между рабами все еще имело значение для англичанина. До конца своих дней воспоминание об англичанине, отказавшемся таскать с ним дерьмо из яма, вызывало у отца улыбку.

В числе тех, кому выпала участь погибнуть при военном вторжении, были 32 тысячи военнопленных союзников, доставленных в Японию в качестве рабочей силы. Многие ожидали, что во время вторжения военнопленные станут жертвой массовых убийств или, в лучшем случае, будут использованы в качестве живого щита. Ничто из этого нельзя считать разумным обоснованием бомбардировки Хиросимы. Все это является лишь аргументом против войны, аргументом, который нельзя обосновать, но который нельзя перестать выдвигать. Иногда трагедию понимают как столкновение одного блага с другим. Более изощренная форма этой идеи состоит в том, что трагедия – это конфликт между тем, что воспринимается как меньшее зло, и тем, что воспринимается как большее зло. Трагедия воздействует на наше воображение, потому что напоминает нам о том, что справедливость – это иллюзия. Хиросима – величайшая трагедия нашего времени, которую мы все еще тщимся понять, но никак не можем этого сделать.

«Сбрасываю бомбу!» – Томас Фирби рассказал, как его серебристый B-29 набрал высоту и улетел, и