Седьмой вопрос - Ричард Флэнаган

до последнего за пятьдесят лет истребительной войны, затеянной иммигрантами из Европы. Разве мы сами уж такие поборники милосердия, что можем возмущаться марсианами, действовавшими в том же духе?»[93]

4

Первое время бледнолицые пришельцы, должно быть, казались аборигенам Тасмании такими же эфемерными, как им казалось на первый взгляд, призраками, посещающими некогда им принадлежавший мир, такими же надоедливыми, тривиальными и мимолетными, как дальние родственники, приехавшие их навестить. Но они не ушли. Они продолжали прибывать. Их становилось все больше и больше. Когда аборигены обнаружили, что их уничтожают простые мушкетные пули и неведомые болезни, массовое кровопролитие и предательство, они, возможно, тем не менее чувствовали, что их истина, их космос, их понимание этого мира и их место в нем выдержат эту убийственную бессмыслицу и восторжествуют, как это было сорок тысячелетий назад. Но на самом деле все оказалось иначе.

Горстка аборигенов Тасмании, переживших Черную войну[94] – максимум несколько сотен человек, – обнаружила, что живет в мире, который не только нетерпим, но и, должно быть, быстро стал для них нечитаемым и, следовательно, абсурдным. Тысячелетиями их предания создавали страну, а земля создавала их самих. Какие бы идеи, какие бы знания ни были у первых тасманийцев о том, как смысл связан с материальным миром камней, рек, морей, рыб, деревьев, трав, птиц и животных, они ничего не значили для завоевателей. Где бы ни поселились выжившие аборигены, там когда-то были слова, названия, обычаи, идеи, духи, законы, песни, танцы и предания, но теперь они считались неуместными. Но если истребление не было полным, то и катаклизм не был тотальным. Многое было утрачено, но кое-что сохранилось.

Их остров был захвачен англичанами, но при этом англичане также похитили и уничтожили то, что было для них священным. С этой точки зрения, остров был храмом, а англичане – грабители храмов. Слово «святотатство» происходит от того же латинского слова, которое означает «похищать священные предметы». Вторжение было святотатственным актом. Возможно, зияющее отсутствие, которое ощущается в современной Тасмании, является потерей этого священного мира. Потому что мы не можем себе этого представить. Если бы такое было возможно, мы не были бы Австралией сегодня. Последующее соблюдение великого молчания, несмотря на боль; неистовая ярость, которая заставляет жителей Тасмании снова и снова разрушать то, что уникально и прекрасно, невзирая на потери; все это исходит из чего-то запрятанного глубоко внутри нас, для обозначения чего слово «вина» неадекватно и, возможно, даже неправильно. Может быть, это невыносимое осознание того, что священный мир был осквернен? И что его останки должны быть стерты с лица земли, чтобы от него не осталось вообще никаких воспоминаний?

Английские завоеватели часто говорили об огромной любви коренных тасманийцев к своей стране, не понимая ее глубоких корней. Они усматривали в этой любви мотивацию, которая делала их партизанскую войну против превосходящих сил противника такой жестокой, эффективной и продолжительной. Они не понимали, что эту любовь нелегко победить и непросто погасить.

5

Марсианин Джон фон Нейман, один из величайших математиков своего времени, объяснял марсианский феномен австро-венгерской смесью либерализма и феодализма, которая давала евреям некоторые возможности для достижения успеха, но в то же время не допускала их до власти. По словам фон Неймана, это вызвало «чувство крайней незащищенности», заставив его самого и его коллег-марсиан поверить, что им необходимо «создавать необычное или столкнуться с вымиранием». Возможно, по той же причине у Силарда никогда не было собственного дома, и он всегда держал при себе две собранные сумки, всегда готовый сбежать в другую страну. Марсиане-евреи на самом деле вовсе не были марсианами: они были просто еще одним народом, которого истребили настоящие марсиане.

6

Уничтожение аборигенов Тасмании было апокалиптическим по размаху, но отнюдь не тотальным: немногие выжили в той войне на уничтожение (как правильно назвал ее Уэллс и как называли ее колонисты того времени), и сегодня 30 тысяч тасманийцев утверждают, что произошли от горстки выживших.

Но геноцид – это не совсем то, что биологический вид творил сам с собой, как это описывал Уэллс в свойственной ему социал-дарвинистской манере. Скорее это была политика британского правительства, проводимая с твердым намерением обеспечить плодородные пастбища для растущего овцеводческого бизнеса, где шерсть была основным товаром, давшим толчок британской промышленной революции. Как и в утопии Томаса Мора, овцы опять поедали людей – правда, с помощью мушкетов, пистолетов, солдат, бродячих расстрельных команд, болезней и систематической военизированной организации жизни, нацеленной на их уничтожение. С этой точки зрения, конечный эффект мало чем отличался от ядерного взрыва, потому что цель была та же: уничтожение. Дистанция между «Войной миров» и «Освобожденным миром» оказалась не так уж велика.

Вторжение было одновременно и войной-геноцидом, и созданием тоталитарного рабовладельческого общества на недавно опустошенных землях. И именно бесправным рабом на такой овцеводческой ферме начал свою трудовую жизнь мой прапрадед Томас Флэнаган на Земле Ван-Димена – на плантации Брикендон на окраине деревушки Лонгфорд, бывших охотничьих угодьях, где племя паннихеров охотилось на кенгуру. Менее чем в миле от того места, куда Томас Флэнаган прибыл в качестве раба-каторжника, и через 110 лет, в краткий промежуток времени между публикацией «Голоса дельфинов» и взрывом «Царь-бомбы», туманным зимним утром родился я. Моя мама, у которой на шее уже сидели четверо детей, требовательная старая мать и больной муж, заплакала, узнав, что беременна мной, в то время как отец видел сны, в которых наблюдал из своего гроба за улицами Лонгфорда и прохожими, провожавшими его внимательными взглядами.

7

История Тасмании началась не с вторжения монолитной группы марсиан и не с того, что европейцы тоже извлекли свою выгоду из завоевания острова. Марсиане были властителями, а все остальные – подвластными. Термин «переселенческо-колониальное общество»[95] отражает леность мышления, скрывающего неравенство, на базе которого был выстроен новый марсианский мир, и вытекавшие из него социальные патологии, глубоко укоренившиеся до сегодняшнего дня. Современные наблюдатели часто отмечали, что каторжничество было просто другим названием рабства. Аборигены Тасмании понимали социальные различия, пожалуй, лучше, чем сами рабы: им нравилось подчеркивать, что, даже потерпев поражение в войне, они оставались свободными людьми и имели статус выше, чем у каторжников, на которых они всегда смотрели свысока, как на несвободных. То, что выход на свободу был вероятным, но необязательным завершением тюремного срока ван-дименского каторжника, вовсе не означало, что здесь установилась менее жесткая рабовладельческая система, чем в Риме. И то, что освобожденный раб мог восстать, не означало, что общество было менее несвободным. Общий кошмар участи каторжников и аборигенов не обязательно