Седьмой вопрос - Ричард Флэнаган

ему, что терпеть не могу профсоюз, что я даже не являюсь его членом, и вообще, с какой стати мне суетиться? Тогда он сказал, что, когда я сам буду баллотироваться, он мне тоже поможет, а я повторил первоначальный отказ, и Б— воскликнул нечто невразумительное вроде «фу-ты ну-ты!», потому что у него и впрямь не нашлось слов, и ни у кого бы не нашлось; он изобразил из себя само обаяние, но при этом нельзя было поверить ни единому его слову: это же здорово, лучше и быть не может, тебе так просто не отвертеться… А я мог бы сыграть австралийского безумца или притвориться марсианином – но, конечно, марсиане всегда знали, кто ты на самом деле. Таков был их метод. Это была их исправительная колония. Теперь я понимаю, что они и были настоящими марсианами в своей непостижимой, пугающей уверенности, которая была настолько чистой, что казалась невинностью истинных марсиан.

15

И этот момент всегда возвращался, капкан для мужчин всегда ждал свою жертву, и «борона» захлопывалась, и были готовы желобки для льющейся крови, и все, что я мог сделать, так это только написать еще одно предложение, еще один абзац. Писать и надеяться, и писать еще, чтобы выплеснуть ненависть, которая слишком долго меня снедала. Я бы написал миллион слов, чтобы забыть, убежать, стать свободным. Чтобы понять, что я был не хуже их. Но чувство унижения осталось надолго.

Я бы молчал годами и десятилетиями и удивлялся, почему я так долго молчал, и если бы меня спросили об Оксфорде, я бы произнес что-нибудь, используя так называемый оксфордский язык, какую-нибудь тонкую остроту, что-то эпиграмматичное, сбалансированное, и тотчас же пожалел бы об этом. Потому что это был не оксфордский язык. Маленький грязный еврейчик из Ист-Энда. Возвращайся к себе домой в колонию, каторжник. От женщин воняет илом, тебе не кажется? Эй, Паки-ой! Фу-ты, ну-ты!

Вот истинный язык Оксфорда, его необходимый язык ненависти.

16

Много лет спустя после рассказа, в котором фигурирует седьмой вопрос, Чехов написал другой, под названием «Случай из практики». К взрослой дочери владелицы фабрики вызывают врача. Фабрика – гнетущее, грязное место. Дочь владелицы фабрики, живущая в достатке, больна, и доктор считает, что это результат не менее ужасного угнетения, чем угнетение фабричных рабочих. Он усматривает источник ее несчастья в ее богатстве. Он понимает, что сильный неизбежно угнетает слабого – это закон природы, истина, о которой, как известно доктору, пишут в газетах и учебниках. Но теперь он задается вопросом, закон ли это или логическая несообразность, «когда и сильный, и слабый одинаково падают жертвой своих взаимных отношений, невольно покоряясь какой-то направляющей силе, неизвестной, стоящей вне жизни, посторонней человеку».

На мгновение доктор осознает трагедию, в которой участвуют все и из которой никто не может выпутаться. Но он не может найти нужных слов, чтобы передать дочери владелицы фабрики, насколько он ее понимает.

Под пером менее талантливого писателя история закончилась бы на этом моменте прозрения. Но не у Чехова. Потому что доктор замечает эту истину лишь для того, чтобы затем она от него ускользнула. Уходя, он слышит звон церковных колоколов и трели жаворонков и тут же забывает о фабрике, о ее несчастных работниках и о больной дочери владелицы фабрики, а вместо этого думает о том, «как это приятно в такое утро, весной, ехать на тройке, в хорошей коляске и греться на солнышке».

Фраза Чехова о том, что «и сильный, и слабый одинаково падают жертвой своих взаимных отношений», звучит как запретная истина. Кто бы осмелился написать такую фразу сегодня? Кто бы осмелился даже подумать об этом?

Пугающая жалость Чехова – это тоже истина о том, кто мы такие. Его доктор – это вопрос почему, лежащий в основе «бороны» Кафки, а вместе с тем и истины о зрителях и жертвах, о дочери владелицы фабрики и ее рабочих, о трагедии марсиан и всех тех, кого они уничтожают. И когда рассказ заканчивается, у нас за этим почему остается еще одно почему – неожиданное забвение, которое является одновременно прощением и местью, поражением и освобождением. Когда я представляю себе Чехова, я вижу его в последние дни жизни, умирающим от туберкулеза, с козлиной бородкой и в пенсне, стоящим на вершине скалы в Крыму. Затем он спотыкается и летит в пропасть, и мы вместе с ним, одновременно свободные и невесомые, и на миг все понимаем.

17

Мы не можем быть теми, о ком не мечтаем. И иногда мы обнаруживаем, что живем в чужих мечтах и кошмарах, и снова начинаем мечтать. Я пишу книгу, которую вы сейчас читаете, как всего лишь любовное послание моим родителям и моему дому на острове, миру, который исчез, потому что более века назад другой писатель написал другую книгу, которая десятилетия спустя захватила умы других людей с такой силой, что стала реальностью, изменившей мир. Это была история его ужаса, в которой он описал свой страх любви, абсолютной любви, безмерной и безграничной, и вместо нее придумал идею безграничного разрушения. Таким образом, мир породил книгу, которая, в свою очередь, породила иной мир.

Без поцелуя Ребекки Уэст Герберт Уэллс не сбежал бы в Швейцарию, чтобы написать книгу, в которой все сгорает в атомном пожаре, и Лео Силард без книги Уэллса никогда бы и не подумал о цепной ядерной реакции, а не представив себе цепную ядерную реакцию, он никогда бы не ощутил растущий ужас – и, не испытав растущего ужаса, Лео Силард никогда бы не уговорил Эйнштейна убедить Рузвельта, а если бы Эйнштейн не убедил Рузвельта, не было бы Манхэттенского проекта, а без Манхэттенского проекта не стало бы кнопки, которую в 8:15 утра 6 августа 1945 года нажал Томас Фирби, чтобы сбросить бомбу с высоты 31 тысячи футов над Хиросимой, и на Хиросиму не была бы сброшена бомба, и на Нагасаки не была бы сброшена бомба, и 100 тысяч, или 160 тысяч, или 200 тысяч человек остались бы живы, а мой отец умер бы в лагере. Возможно, поэзия не в силах ничего изменить[101], но один роман уничтожил Хиросиму, а без Хиросимы нет меня, и эти слова стирают себя, а вместе с ними и меня самого.

Глава 10

1

Сначала я решил, что сумею с легкостью спастись. Мне был двадцать один год, я плыл на каяке во главе группы туристов, сплавлявшихся по Франклин-ривер. За ночь вода в реке