Седьмой вопрос - Ричард Флэнаган

авиабомб, возможно, погибло даже больше людей, чем от первой атомной бомбы – около 100 тысяч? Какое военное преступление является более тяжким? Кого мы помним, а кого забываем? Томаса Фирби или Лео Силарда? Неудавшуюся актрису, ставшую писательницей под чужим сценическим псевдонимом, или успешного киноактера с рукой в перчатке, чей псевдоним стал синонимом безумного зла, в то время как его собственное имя стерлось из памяти? Если Томас Фирби нажмет кнопку в 8:15 утра, крикнув: «Сбрасываю бомбу!», и бомба пролетит шесть миль до того, как взорваться, сколько людей должно погибнуть, чтобы вы смогли прочитать эту книгу?

9

Потом Томаса Фирби спросили, что он чувствовал по поводу бомбардировки Хиросимы. Никто никогда не спрашивал Томаса Фирби, что он чувствовал по поводу участия в первом дневном налете ВВС США на оккупированную немцами Европу тремя годами ранее. В ходе операции по уничтожению железнодорожной станции в Руане половина бомб, сброшенных в ходе налета, не попали в цель, в результате чего пятьдесят два мирных жителя погибли и еще сто двадцать получили ранения. Один француз, вернувшись домой, увидел, что его дом разрушен. В морге он обнаружил среди множества других трупов своих родителей и сына, обнаженных, все еще истекавших кровью, на которых из одежды остались одни носки. От его дочери ничего не осталось (8).

Этот налет был признан успешным, и «по точности он намного превзошел все предыдущие бомбардировки с большой высоты». Хотя это утверждение и было очевидным нонсенсом, оно было использовано, чтобы оправдать усиление бомбардировок. «Точные воздушные бомбардировки» всегда были неправильным термином, используемым для оправдания этих бомбежек. Последующие бомбардировки Франции союзниками унесли жизни, по словам одного историка, 57 тысяч мирных французов. Оценки числа гражданских лиц в Германии, погибших в результате бомбардировок союзников, варьируются от 300 тысяч до 600 тысяч человек.

Никто никогда не спрашивал Томаса Фирби, что он чувствовал двадцать лет спустя, принимая участие в ковровых бомбардировках Вьетнама, которые он проводил в качестве наблюдателя ВВС США. Во время той войны американцы и их союзники сбросили на Вьетнам, Лаос и Камбоджу в два раза больше бомб, чем во время Второй мировой войны, – около 7,5 миллиона тонн боеприпасов. Это остается крупнейшей в истории бомбардировкой с воздуха. За пределами пострадавших стран эта бомбардировка в значительной степени забыта. Общепризнано, что мощность взрыва «Малыша» была эквивалентна 15 тысячам тонн тротила. Однако в крупном послевоенном докладе правительства США «Обзор стратегических бомбардировок», в котором анализировался эффект воздушных бомбардировок во время Второй мировой войны, было подсчитано, что такой же взрывной и пожарный эффект, как при взрыве «Малыша», мог быть достигнут при использовании обычных бомб общим весом в 2100 тонн. Другими словами, бомбардировки Вьетнама могут быть рассчитаны как эквивалент либо 500 бомб, сброшенных на Хиросиму (весом 15 тысяч тонн), либо, используя данные «Обзора стратегических бомбардировок», как эквивалент 3571 бомбы, сброшенной на Хиросиму (весом 2100 тонн). В войне, в которой погибло более трех миллионов человек, из которых два миллиона были гражданскими лицами, невозможно точно подсчитать, сколько погибло от воздушных бомбардировок. Мы помним Хиросиму. А кто, кроме вьетнамцев, помнит о погибших вьетнамцах? А кто помнит погибших камбоджийцев, кроме камбоджийцев? Погибших лаосцев, кроме лаосцев?

Но тогда кто помнит об исчезнувшей дочери того француза?

10

После поездки в Саньо-Онода и вечере в хостесс-баре я вернулся в Токио. Там я встретил человека, который был санитаром японской армии в Хинтоке, лагере для военнопленных на «Железной дороге смерти», где также находился мой отец. Он рассказал, как приехал туда ночью и прошел мимо погребальных костров, на которых сжигали умерших от холеры. Вокруг костров из мяса и бамбука в грязи ползали жалкие голые скелеты. Это, по его словам, были австралийские военнопленные. Мы встретились в чайной, небольшом помещении на лестничной клетке безымянного офисного здания. В одном конце узкой комнаты было большое окно. Это место было лишено очарования, оно имело лишь функциональное назначение и ничего более. По его словам, лагерь был похож на буддистский ад. Я спросил, помогал ли он заключенным. Он ответил, что нет. Я спросил, не считает ли он, как врач, своим долгом помогать больным и страждущим.

«Вы должны понять, – сказал он, и произнес это так, словно комментировал качество своего зеленого чая, – мы не воспринимали их как людей». Зеленый чай нам подали в маленьких чашечках. Эту жидкость было трудно глотать. Он сказал мне, что австралийцы плохо следят за гигиеной. Японцы принимают горячие ванны. Австралийцы – нет. Казалось бы, этим все и объясняется. Я ничего не ответил. «Ты понимаешь?» – спросил он. Я сказал, что понимаю. Я заплатил за его чай и за такси, довезшее его до дома. Ничто не могло подготовить меня к тому, что произошло потом.

11

Позже в тот же день я договорился встретиться с другим бывшим охранником. Я ничего о нем не знал. Он не имел никакого отношения к моему отцу. Он был просто одним из тысяч охранников, работавших на циклопическом проекте, которым являлась «Железная дорога смерти» с сотнями тысяч рабов. Во время поездки на поезде в пригород Токио, где я должен был встретиться с ним в офисе таксомоторной компании, принадлежащей его сыну, я погуглил его и обнаружил, что он только недавно вернулся к своему исконному корейскому имени. Его прежнее японское имя, Какурай Хиромура, имя, которое он носил во время войны, было мне знакомо. В лагере, где сидел мой отец, его считали тамошним Иваном Грозным, человеком, которого австралийцы прозвали Ящерицей. Это единственный известный мне мужчина, о котором мой отец – мягкий, миролюбивый человек – всегда говорил с ожесточением и гневом. Отец рассказывал мне, что ему приснился сон, которого он стыдился – и я не могу передать, насколько это было на него непохоже, – и в этом сне они поймали Ящерицу, истыкали его штыками и, вырвав кишки, ими его связали. После войны Ли Хак Рэ был приговорен к смертной казни за военные преступления. Позже его смертный приговор заменили на пожизненное заключение, а в 1956 году он был освобожден по всеобщей амнистии.

12

Ли Хак Рэ был достойным, любезным и великодушным стариком. Он изо всех сил старался отвечать на все мои вопросы учтиво и рассудительно. Он не припомнил случаев насилия в лагере. Возможно, такое и бывало, сказал он. Но сам он никогда ничего подобного не видел. Он производил впечатление искреннего человека. Я подумал, что, возможно, он забыл, или решил забыть, или это вылетело у него из головы, или, возможно, когда он