Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

к лавке. Минута. Ещё одна. Третья. Время, отмеряемое только хриплыми вздохами да потрескиванием головешек в печи. Крада не сводила с парня глаз, ловя малейшую перемену. Ей казалось, она слышит, как внутри него что-то шевелится, словно кусок подтаявшего льда, оставленного в Лесе нечистым волком.

На лице парня появился цвет: красные, неровные пятна выступили ожогами на щеках и шее. Потом дыхание стало чаще, поверхностным и шумным, как у загнанной собаки.

Лесь вдруг закашлялся — не человеческим кашлем, а хриплым, рвущимся из самой грудной клетки ревом. Он начал метаться на лавке, как в лихорадке, и тонкая верёвка, привязывавшая его запястье к матице, натянулась, заскрипела. Раздался короткий, сухой щелчок — не громкий, но отчётливый в тишине. Верёвка лопнула. Его рука, теперь свободная, упала на грудь, пальцы судорожно сжались в кулак, а потом распрямились, будто пробуя новую, незнакомую мощь.

— Шиш дырявый, — пробормотала Крада, — не могли покрепче чего найти, скупердяи…

Она потянулась, чтобы заново его связать, но Лесь вдруг открыл глаза. Они были застланы белесой плёнкой, парень уставился на неё, но не видел.

— Мам… — прохрипел он. — Жарко… мам…

И его рука, вялая минуту назад, впилась Краде в предплечье. Хватка была нечеловечески сильной, словно в каждый палец вселилось само отчаяние.

— Лесь, пусти, это я, Крада…

Но он не пускал, а тянул к себе, и его лицо, искажённое лихорадкой, искало в пространстве не её черты, а источник этого жара, единственное, что пробилось сквозь лёд в его аду.

— Не уходи… горим же… вместе…

Вторая рука грубо обвилась вокруг её шеи, притягивая вниз. Дыхание было горячим и прерывистым, пахло жаром и болью. Губы, обветренные и сухие, нащупали в слепоте сначала её щёку, потом скользнули в поисках рта и наткнулись на уголок губ.

— Да отпусти ты! — вырвалось у Крады, и она уперлась в его грудь, не скрывая силу. Била ребром ладони по захвату, выкручивала пальцы, дыша ему в лицо короткими, злыми толчками: — Лесь, твою налево! Очухайся! Это я!

Борьба была стремительной и безобразной. Он хватался за девушку с бессознательным паническим отчаяньем утопающего, который тянет на дно спасателя. Крада именно так и чувствовала себя — как тот спасатель, понимающий, что сейчас утонут оба.

Его пальцы впились ей в волосы, тянули голову вниз, к своему пылающему лицу. Крада, уже не думая, вдавила большой палец в яремную ямку — ту самую, под кадыком, куда сотник заставский, дядька Чет, учил бить в крайнем случае. Не чтобы насовсем, а, так, перехватить дух.

Лесь захрипел, его пальцы на миг ослабли. Этого мгновения хватило. Крада резко рванулась назад, вырываясь из полуобъятия, и её лоб со всего размаха стукнулся о его подбородок. Раздался глухой, костяной щелчок.

Лесь откинулся на подушку, выпустив её. Глаза закатились. Дыхание стало прерывистым, но уже не ледяным — горячим, влажным. Пот проступил на лбу и висках, тёмными пятнами расплылся на рубахе.

— Сам виноват, — запыхавшись, прошипела Крада, пытаясь пригладить растрёпанные волосы. — Еле живой, а туда же. Как змей-любак…

Она стояла, опираясь о стол, трясясь мелкой дрожью. Щека, где прикоснулись его губы, горела. Всё было неправильно и противно. Ноги вдруг стали ватными, подкашиваясь в коленях. Крада едва успела опуститься на табурет, спина ударилась о стену.

Перед глазами поплыли тёмные пятна, напряжённые сутки почти без сна не прошли даром. Она зажмурилась, потом снова открыла глаза. Изба уже не плыла, но казалась чужой, отстранённой, как картинка за мутным стеклом. На лавке Лесь тихо стонал, сейчас просто в забытьи, этот звук становился частью общей гулкой тишины.

«Надо проверить пульс… бабку дождаться…» — мысли приходили обрывками и рассыпались, как сухой песок, не оставляя воли, чтобы за них ухватиться. Тело требовало одного: перестать держаться.

Крада сложилась пополам, как тряпичная кукла, навалившись на стол, опустила лоб на руки. Голова вдруг стала тяжёлой, как чугунная болванка. Ей нужно… подумать… Но веки уже наливались свинцом. Последним смутным ощущением было глухое, настороженное молчание за окном, где не мерещилось знакомого тёмного силуэта.

«Волег»… Крада подумала, проваливаясь в тяжёлый глухой сон. «Почему не появился, не защитил, когда и в самом деле нужно?»…

Разбудила бабка, не голосом — тупым тычком жилистого пальца в плечо. Крада дёрнулась, оторвала голову от стола. Во рту было сухо и горько, шея ныла, будто её всю ночь тянули на дыбе. В избе стоял серый, безрадостный свет утра.

— Ну? — прошипела бабка, стоя над ней и не глядя на внука. Вся она была одним большим, сморщенным вопросом. — Как он?

Крада медленно повернула голову к лавке. Лесь спал обычным, человеческим сном — губы приоткрыты, дыхание ровное, хоть и хрипловатое. На лбу и висках блестел высохший пот.

— Жив он, — ответила Крада и потянулась к кружке с остывшим чаем. Сделала глоток, поморщилась. — Ожил даже… шибко ожил.

— Как это — шибко? — Бабка наконец перевела на неё взгляд, и в её глазах заплясала тревога.

Крада поставила кружку, провела ладонью по лицу, сгоняя остатки сна. Уголок её рта дёрнулся в нечто, похожее на усталую усмешку.

— Бредил. Только не про лёд, а… про жар. И кидался… — Она сделала небольшую выразительную паузу, глядя на перепуганное лицо старухи. — … в объятия, можно сказать. Это ваш Марьин корень… — Говорить было стыдно, но и таить не стоило. — Кажется, не только сердце гонит, а и дури в голову. И ещё… кое-куда.

Бабка замерла, переваривая слова. Щёки её, обвисшие и морщинистые, слегка затряслись. Сначала в её взгляде читалось просто недоумение, потом догадка, а следом — неловкость, смешанная с диким облегчением, что худшее позади, а это новое… это как-нибудь переживётся.

— В объятия… — повторила она глухо, кивая, будто соглашаясь с диагнозом. — Ну… Наверное. Это хорошо, да? Живой, значит, и сила в нём не вымерзла. Мужик есть мужик. Ты… ты на него не осерчала?

— Осерчала, — сухо констатировала Крада, потирая запястье, где ещё виднелись красные полосы от пальцев Леся. — Да только на бредового как осерчаешь? Сам не свой был. Теперь, гляди, проспится — и ничего помнить не будет.

Бабка снова закивала, уже активнее, с растущим пониманием.

— Ничего, ничего… Главное — жив. А дурость… она лечится. Щас я его, живчика, переодену.

— Ладно, — сказала Крада, с трудом поднимаясь. — Вы тут оставайтесь пока, а мне по делам нужно. К вечеру