Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

— Кости, — выпалила Крада. — Ну она должна же знать, где у нерожденных младенцев…

Дверь с треском распахнулась, и на пороге появился Варька — раскрасневшийся, задыхающийся, с выпученными глазами. Всякий раз, когда он вот так вваливался, следом шли очень большие неприятности, поэтому у Крады заранее заныло сердце. И не зря.

— Волег… — с трудом выдохнул Варька.

— Что⁈ — сердце и вовсе, словно в яму ухнуло.

— Ярем видел… Сеть… Ловцы.

— Его поймали ловцы? — ахнула Людва.

— Куций Козь сдал. Тот, что орал больше всех во дворе у Митричей, — мальчик чуть отдышался и говорил теперь хоть и сбивчиво, но уже более внятно. — Они за Вороньим Граем в ложбине остановились, Ярем выследил.

— Вот же! — Крада рванулась к двери, но Людва окликнула:

— Стой! Куда ты⁈ К этим ловцам… — Она понизила голос, бросив взгляд на дверь, будто они могли услышать. — Их и в деревню-то не пускают. Своими меж себя живут. Говорят, в их сетях путается не только птица и зверь лесной. Будто и девку одну из-под Ванежек год назад к ним занесло, да так и не вернулась. Без следа. Из-за птицы себя погубишь.

— Да не птица он, — выкрикнула в сердцах Крада. — Человек!

— Зачарован⁈ — Людва ахнула. — Не может…

— Видишь, может! Ай, — Крада только махнула рукой, так как объяснять сейчас было некогда. — Да и не будь он не простой птицей… — Она на миг запнулась, но тут же выпрямилась, глядя прямо в глаза Людве. — Он товарищ мне, поняла? Я своих не бросаю.

— А ты куда? — В спину уже полетели слова хозяйки.

— Тропку покажу, — взвизгнул Варька. — Покажу и обратно.

Глава 14

Присядь, бачка, чижи летят

Шли долго, солнце, уже мутное и тяжёлое, висело низко, и свет его выедал синеватые провалы в снегу, словно лизал ленивым языком древнюю, спящую под настом гниль. Тишина стояла такая, что слышно было, как снег оседает на ветках. Воздух звенел от холода, но не привычным хрустальным звоном, а гулом, идущим из-под земли, из самых оцепеневших недр. Варька двигался как тень, бесшумно, указывая путь лишь кивком головы и расширенными от ярости глазами.

— Назад иди, — шикнула на него Крада, — указал, куда нужно, и домой! Матери же обещал!

— А ты дальше сама не сможешь, — заупрямился мальчишка. — Я покажу, и сразу обратно.

Они подошли к краю небольшой прогалины, ветви ежевики царапали рукава, оставляя тонкие нити паутины на коже. За буреломом тянулся запах: дым гнилого дерева, кислый пот, а под ним — железный привкус крови. Варька втянул воздух, его пальцы впились в её локоть.

— Тихо, — шепнула Крада, не отрывая взгляда от лагеря.

Показала знаком вниз. Они опустились на землю, прижимаясь к насту. Холод тут же пробрался сквозь одежду. Медленно поползли по‑пластунски. Ветви хлестали по спине, снег набивался в рукава, но девушка не отрывала глаз от лагеря, следила, как дым от кострища стелется над землёй, словно щупальца.

Варька двигался рядом, почти не дыша. Его пальцы время от времени касались её запястья, будто проверял, не исчезла ли она. Крада коротко сжимала его руку: «Всё в порядке».

Через несколько метров бурелом стал гуще. Крада замерла, оценивая укрытие: переплетённые корни, нависающие ветви, слой промёрзшего мха. Кивнула Варьке — «сюда». Они втиснулись в узкое пространство, едва достаточное, чтобы укрыться.

Варька дрожал, и Крада, боясь, что заметят пар от их дыхания, тихо прижимала его к земле.

Лагерь ловцов располагался в выдолбленной ложбине — там, где некогда, должно быть, протекал ручей, а теперь царствовали лишь лёд и туман. Шалаши вырастали из снега, слепленные из ветвей и глины, похожие на застывших зубров или на древние курганы. Дым из них не шёл — лишь тонкая струйка пара, будто дыхание спящих зверей.

Не стойбище, а гнездо стервятников. Вокруг кострища валялись узлы, сети и странные снасти: длинные шесты с петлями из конского волоса, похожие на мертвых гадюк, деревянные клети-падки, обитые грубой рогожей. На шестах висели сети, обледенелые, с прилипшими к ним перьями. Каждое перо, застывшее во льду, поблёскивало в лунном свете, как чешуя мёртвой рыбы.

У костра, который и костром-то не назовёшь — глыба углей, прикрытая золой, — сидели трое.

Первый, коренастый и бородатый, натачивал о точильный камень огромный топор. Второй, тощий и юркий, с перекошенным набок ртом, возился с сетью, его пальцы с вывороченными суставами мелькали, словно паучьи лапки. Но третий приковал внимание Крады.

Он сидел на обрубке дерева, чуть в стороне, спиной к ним. Высокий, сутулый, в темном плаще из грубой ткани. На голове у него была шапка, слепленная из обрывков кожи и перьев разных птиц — вороньих, соколиных, утиных. Она напоминала гнездо, из которого вот-вот выглянет нечто беспокойное и злое. Он не двигался, лишь дым от его трубки поднимался ровными, медленными кольцами, будто был не человеком, а идолом, принимающим требу курения.

— Видишь старого? — прошептал Варька, его горячее дыхание коснулось ее щеки. — Это Гнездо. Говорят, он не столько ловит, сколько беседует с птицами и зверями. Слушает их души.

Крада не ответила. Она впилась ногтями в снежную корку.

Старший крякнул, сплюнул в снег. Слюна тут же застыла бусинкой.

— Холодный нынче морок. До печёнок. Жрёт всё тепло, требует жертвы.

— Будет жертва, — сипло отозвался второй, тощий, поправляя рваную рукавицу. — Ветер-то сбился с пути, мечется. Надо ему дать костяк. Перья да кости.

— А коли костяк не выдержит, — пробормотал третий, самый молодой, глядя в пустоту, — мы и станем тем, чем был ветер до нас. Прахом.

— Лучше прах, чем щепка в этой стуже, — мрачно заключил старший. Он достал из-за голенища нож с костяной рукоятью. Лезвие было матовым, будто покрытым инеем изнутри. — Дух в нём странный, не птичий. Надо дыхание притушить, чтоб не буйствовал.

Молодой ловец поднёс ко рту сложенные ладони и присвистнул — тихо, почти беззвучно. И этот свист, тонкий, морозный, прорезал стылую хмарь. Воздух сжался, затрепетал, и над костром закружился лёгкий снежный вихрь, словно кто-то невидимый расправил крылья.

Ловчий зов, которым они приманивали крупных птиц — кречетов и ястребов — отзывался эхом в груди, где-то