Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

— Понимаешь, Варька… — Крада присела перед ним на корточки, принялась тереть снегом побледневшую щёку. — Не дёргайся, отмороз начался, нужно убрать. Я же… Я в твоём годе вестой при Капи росла. Знаешь что это?

Он уставился на неё с таким оцепенением, словно увидел ожившего Морока, и даже перестал сопротивляться неприятным растираниям.

— Говорили, что… Это в Чертолье? В самом сердце Капи?

— Ага. Только никому не говори, ладно? Обещаешь?

Он кивнул, смотрел на неё уже с неприкрытым восхищением.

— Так вот, там у меня не заладилось, в общем, уйти пришлось, но судьба есть судьба, понимаешь? Я готова к требам, и если это поможет вашей деревне, пусть даже я и уйду на ту сторону Нетечи, ничего страшного. Там… Там меня много уже кто ждёт.

Крада улыбнулась неожиданной мысли, с удовольствием повторила:

— Много кто, и я скучаю по ним. Но если получится договориться с этим… Тем… Так вообще хорошо будет. А я в этом деле справная. Один раз даже с вытьянкой…

Крада поперхнулась, так как не была уверена, удалось ли ей договориться тогда с ноющей костью, которая сидела на краю ямы с умирающим Волегом и выла так, что полдеревни глохло.

— Значит… — Варька сглотнул. — Тебе сейчас не страшно?

— Конечно, страшно, — честно ответила Крада. — Кто скажет, что не страшно, тот либо врёт, либо уже мёртвый.

Она улыбнулась уголком рта:

— Только страх — не всегда враг. Он иногда как ремешок на сапоге: держит, чтобы не поскользнулась.

Стянула с себя варежки и прижала его ладони к своему горлу.

— Чувствуешь? — хрипло сказала она. — Вот так и надо было. Если замёрз — не геройствовать, а греться.

Варька вздрогнул, словно только сейчас понял, насколько ему холодно.

— Я… я не хотел…

— Знаю, — оборвала Крада мягче, чем ожидала от себя. — Ты хотел правильно. Только «правильно» — это не всегда «смело». Иногда это просто — живым остаться.

Она посмотрела в сторону деревни, где в белесом мареве дыма уже угадывались контуры изб. Там был Лесь, которого она с трудом вытащила с того света. Людва, затаившая боль за щитом злости. Велимира с её слабеющими заговорами. Неждан, вот его точно следовало приструнить.

— Ладно, а сейчас пошли. У нас дел больше, чем снега в поле. И чтоб ни звука никому, помнишь?

Мальчишка шмыгнул носом и серьёзно кивнул.

Людва, встретившая их на пороге, не стала кричать. Она лишь схватила Варьку, впилась в него взглядом, будто проверяя, цел ли, а потом, не глядя на Краду, прошипела: «Садитесь есть». В её молчаливом хозяйском гневе был такой жестокий, обжигающий уют, что Краде стало одновременно стыдно и… спокойно. Здесь, в этой избе, правили свои законы, и сейчас она была нарушительницей.

Пока Варька, покорный и тихий, грелся у печи, а Людва яростно колотила скалкой тесто, вымещая на нём весь накопленный страх, Крада мысленно раскладывала дела по полкам.

Она поднялась, отогревшись, хмыкнула:

— Людва, прости… Я гнала его, но…

Тут же осеклась. Негоже свою вину на другого, особенно на маленького, перекладывать.

— Ладно, — плечи хозяйки чуть попустило. — Главное, живы-здоровы вернулись. А…

Она обернулась:

— Кречет-то твой заколдованный… Не получилось отбить?

— Получилось, только не сегодня, — сказала Крада. — Вот плату им принесу послезавтра, обещали, что отпустят.

— Ну… — Людва вздохнула, — ловцы не совсем как бы и люди, но вроде слово держат, если уж удалось их уговорить. А ты куда опять?

— Так дела, — вздохнула Крада. Хотелось свернуться калачиком у печки, вдыхать запах теста и никуда уже не ходить. Только не получится.

— Мороз крепчает, какие дела опять?

— Леся проведаю, — это было правдой, но не всей.

Крада туже затянула платок и вышла на улицу. Она быстро зашагала к дому Митричей.

Изба была полна приглушённого шума и запаха лекарственных отваров. Бабка Леся сидела у его постели, тихо покачиваясь и шепча что-то беззвучное. Увидев Краду, она вскочила, и в её глазах вспыхнула смесь надежды и нового страха.

— Жив? — выдохнула Крада, не снимая пимов.

— Дышит… дышит, родимая, — закивала бабка, хватая её за руку. — Только вот не просыпается. Как ушла ты, так и лежит, стонет тихонько.

Крада подошла к лавке. Лесь лежал теперь лихорадочно-розовый, с потрескавшимися воспалёнными губами. Она приложила ладонь ко лбу — горячо. Стожар боролся с леденящим холодом, выжигая парня изнутри. Но сейчас это была простая лихорадка, с которой известно, как бороться.

— Домой-то когда забрать его можно? — вспомнила бабка обещание Крады.

Крада оглянулась на хозяйку Митрича, которая с очень недовольным видом стояла в дверях.

— Да сейчас и забирайте, — решила она. Плохой глаз больному хуже, чем сквозняк. — Соберите мужиков. На санях, осторожно, чтобы не трясти. Укройте его тулупами, но не давите. И пусть всё время кто-то рядом сидит, говорит с ним. О чём угодно. Чтобы он слышал родные голоса, а не… другие.

— Спасибо, — вздохнула бабка, — без тебя бы…

— Не говорите, — резко оборвала её Крада. Ей было невыносимо слушать благодарности за то, что, возможно, являлось лишь отсрочкой. — Делайте, как сказала. Я ещё зайду.

Дом с красной крышей и в самом деле, как сказала Людва, стоял буквально через двор. Крада постучала, и дверь открыла невысокая, крепкая женщина с внимательными, быстрыми глазами и руками, казалось, всегда готовыми к действию. Это была Лима.

— Добро вам. Лима?

Та кивнула.

— Меня Крадой звать. Остановилась у Людвы. Посоветоваться надо по вашей части.

Глаза скользнули по её лицу, по одежде, задержались на слишком тонкой, не деревенской шерсти тулупа.

— Советы платные, — предупредила Лима, но дверь приоткрыла чуть шире.

— Чем богата, тем и заплачу, — сказала Крада, переступая порог. Внутри было тепло, темно и необычайно чисто. На полках в идеальном порядке стояли склянки, свёртки, пучки трав. На столе лежал недошитый кисет.

Лима закрыла дверь, прошла к столу и уселась, не предлагая гостье стул. Крада осталась стоять. Видимо, то, за чем девки возраста Крады в основном приходили к повитухе, не вызывало у неё уважения.

— Какая часть женская? С кровями проблемы? Или, — женщина прищурилась, — брюхо ноет? Грудь наливается?

— У меня ничего не наливается, а вот… Если младенец… если он не родился, а так