Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

Как заткнуть дыру, которая не в дереве и не в стене, а в самой ткани бытия? Как завязать узел на том, чего никогда не было? Знание висело в голове мёртвым, неудобным грузом, и с каждым вдохом этот груз давил на плечи всё сильнее.

Она заставила себя сделать первый шаг, потом второй. Ноги сами понесли её по утоптанной тропе к дому Людвы — туда, где было хоть какое-то подобие тепла и своего угла. Но мысли шли иным, извилистым путём. Деревня вокруг замирала, готовясь к ночи. Из труб стелился густой, низкий дым, пахнувший печёным хлебом и сосновой смолой — запах обычной, не пугающей жизни, которая сейчас казалась Краде чужой и недоступной. В одном из окон мелькнула тень женщины, качающей ребёнка. Девушка на мгновение застыла, глядя на тёплый квадрат света. «Родничок…» — подумала она с внезапной, острой ясностью. У ребёнка в избе он, наверное, ещё пульсирует под тонкой кожей. Тёплый, живой. А у другого… что зовёт Варьку…

Она с силой тряхнула головой, отгоняя наваждение, и свернула в тесный проход между двумя избами, знала уже, где короче. Проход был узкой, тёмной щелью, которая выводила к задней стороне того самого амбара, где нашли Леся. Снег на этом пятачке выглядел грязным, будто его долго вытаптывали.

Крада собиралась уже обойти амбар, как краем глаза заметила движение у его задней стены.

Там, прижавшись к шершавым, облезлым брёвнам, сидел Варька. Он что-то аккуратно и сосредоточенно завязывал в старую тряпицу, сопя от усердия.

Крада сделала шаг. Снег под её валенком хрустнул — негромко, но в звенящей вечерней тишине звук показался оглушительным. Варька вздрогнул всем телом и инстинктивно прижал свёрток к животу, сгорбившись вокруг него, как птица, закрывающая крыльями птенца. Прятать было уже поздно. Он медленно, словно боясь, что движение выдаст его тайну, поднял на неё глаза — виноватые и при этом упрямые.

— Что делаешь? — спросила Крада слишком ласково.

Варька сглотнул, его пальцы ещё крепче вцепились в тряпицу.

— Ничего, — соврал он честно.

— А в руках?

Мальчишка помялся, отвёл взгляд в сторону, к грязному снегу, потом снова посмотрел на неё, оценивая, можно ли соврать ещё раз.

— Ну… — он подумал. — Плохое.

Крада опустилась рядом с ним на холодную, смерзшуюся землю, чувствуя спиной шершавые брёвна.

— Рассказывай.

И Варька выпалил, слова вырывались наружу, как будто он долго держал их за зубами и теперь они сами выскакивали на свободу:

— Это Куцый Козь. Он же Волега… ловцам сдал. Всё из-за него.

Крада выдохнула медленно. Очень медленно.

— Так что ты надумал?

Варька поднял на неё глаза. В них явно читалось непоколебимое упрямство.

— Он думает, самый хитрый, — сказал мальчик. — Что ему ничего за это не будет.

— Мстить задумал?

— Не мстить, — поправил Варька. — Чтоб знал.

Крада посмотрела на узелок, лежавший у него на коленях. Тряпица была завязана на три узла — неброско, но крепко.

— А там что?

Варька выпрямил спину. В его голосе появились нотки мастера, демонстрирующего свой лучший инструмент.

— Курья лапа, — гордо сказал он. — И лёд с реки. И…

Он замялся, потупился, и гордость сменилась смутным стыдом, будто мальчишка признавался в чём-то по-настоящему неприличном.

— Немного студня. Того, из колодца.

Крада моргнула.

— Ты где это взял?

— Нашёл, — пожал плечами он. — Оно само нашлось.

Она прикрыла глаза ладонью.

— Варька, — сказала она устало. — Это уже не пакость. Это… почти проклятие.

— А он решил убить Волега, — буркнул мальчишка. — И из-за него ты…

Молчание повисло между ними, плотное, как наст.

Крада потянула руку.

— Покажи.

Варька, после секундного колебания, развернул тряпицу. Внутри, на грязном холсте, лежала скрюченная синеватая куриная лапа с облезлой кожей и кривыми пальцами; комок замызганного льда, будто вырезанного из отхожего места; и то самое — студенистое, тускло поблёскивающее в угасающем свете нечто, от которого тянуло сладковатым, гнилостным холодом.

— Так, — догадалась Крада. — Ты хотел подбросить это ему под порог?

— В печь, — уточнил Варька с мрачным, непоколебимым убеждением. — Чтоб дым пошёл, и он дымом надышался, а у него внутри всё этим… этим пропиталось.

— Глупо…

— Почему?

— Дым выветрится скоро. А потом, что главное, его вдыхать не только Козь будет.

Она поморщилась, отстранилась от Варькиного узелка. Месть туповатому и злому деревенскому мужичку и в самом деле было глупостью — чем это поможет сейчас Волегу? — но Краду уже охватил азарт. А почему бы не оставить напоследок подарочек тому, кто его явно заслужил? Пусть знает, что за каждым поступком тянется шлейф последствий. Такой же, как и поступок, в случае с Козем — вонючий.

— Слушай внимательно. Делать будем иначе.

* * *

Дом Козя оказался в двух шагах — низкая, покосившаяся избёнка с пьяным крылечком. Из трубы вился дымок, значит, топили недавно. И на самом крыльце, на первой утоптанной снегом ступеньке, стояли пимы. Большие, валяные, с ошкрябанными носами. Крада указала на них глазами.

— То, что нужно…

Варька понял и хихикнул, прикрыв рот рукавицей. Звук был похож на писк мыши. Она пригнулась, сделала знак: ждать. Прислушалась. Из избы доносился неразборчивый, сиплый голос, вероятно, самого Козя, и более низкое, ворчливое бормотание — его матери. Кажется, они были на кухне.

Крада кивнула Варьке, и они, пригнувшись, как два подведчика во вражеском стане, перебежали последний открытый участок, прилипли к стене дома под самым мутным, заиндевевшим окном. Отсюда до крыльца — два шага.

— Давай сюда вываливай, — шепнула Крада Варьке.

— Лапа одна…

— Так в один пим и суй, хватит с него… — прошипела Крада. — Быстрее!

Варька, сжав губы от сосредоточенности, подполз к крыльцу. Развернул свой узелок и вывалил всю эту вонючую катавасию в правый пим.

Он даже пригладил снег ладошкой, скрывая следы преступления. И в этот момент из-за двери, совсем близко, донеслось шлёпанье босых ног по половицам и чей-то недовольный, сиплый голос, уже ясно различимый:

— … А то принеси, говорю… воды, слышишь, оглох?

Варька шмыгнул к Краде в укрытие между домом и поленницей. Они прижались друг к другу, затаив дыхание.

Дверь скрипнула — долгим, жалостливым звуком. На порог, почесывая живот под засаленной рубахой, вышел сам Козь. Лицо его было обрюзгшим от сна или выпивки, заплывшее.