Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

— Я Леся посмотреть иду. Хочется тебе у постели больного сидеть?

Варька подумал немного:

— А к ловцам?

— Не сейчас. Дела сделаю, вернусь.

— Точно?

Крада коротко кивнула, вроде и да, и вроде нет. Врать не хотелось.

Она завязала узел крепче, спрятала шарф за пазуху. В груди опять кольнуло — тонко, настойчиво. Не её боль.

С тоской оглянулась на полати с мягкой, манящей периной, сняла с крюка у двери свою лёгкую, уже порядком потрёпанную епанечку и, выпустив в сени волну сонного печного пара, переступила порог. Мороз снаружи ударил с новой, почти злобной силой.

Из труб валил не жирный, деловитый дым, а тонкая сизая струйка — берегли тепло, глушили печи до тления. Ни детей на улице, ни собак. Только один раз, проходя мимо запорошенной проруби, Крада увидела старика. Он сидел на колоде у самой воды, без рукавиц, и медленно, с каким-то страшным вниманием, опускал в чёрную полынью руку, а потом подносил ладонь с намерзшей ледяной коркой к лицу, будто что-то высматривал в её узорах. Крада прошла мимо, не останавливаясь. У каждого в эту ночь был свой договор с холодом.

Щёки начало щипать и колоть уже через несколько шагов, пока она шла к знакомому, припорошенному снегом пню.

— Эй, как тебя там… — позвала. — Вот же… Опять имя не узнала.

— Нет у меня имени, — из-за ивняка показалась знакомая фигурка. Босые ноги, серые волосы, медное колечко, торопясь, изо рта цепляет на худющий палец.

— А я думала, умыкнёшь шарфик, — протянула моровка с неприкрытым удивлением. — Кто ж такой обмен делает: ты мне всё, а тебе — ничего?

— Я делаю, — Крада достала шарф. Мороз тут же пошёл по ткани узорами — будто лёд узнал своё.

Моровка вскинулась, глаза расширились.

— Он… — прошептала она. — Он что? Тёплый стал?

— Это не тепло, — сказала Крада. — Так память проявляется. А теперь смотри: нужно, чтобы этот шарф дитя увидело. Ты просто постарайся поближе подобраться, а там уже оно само потянется. Сможешь?

Моровка долго молчала, её взгляд бегал от шарфа к лицу Крады и обратно. Шла борьба: желание угодить, чтобы с ней наконец поиграли, и древний, животный страх перед тем, кого она называла «дитём». Потом кивнула.

— Я… смогу, — выдохнула без прежней уверенности. — Если они меня не заметят. Старшие.

— Они будут заняты, — заверила её Крада. — У них сегодня большая ночь. Самая главная. Им не до тебя.

Она протянула шарф. Пальцы моровки сомкнулись на нём не жадно, а со странной осторожностью, будто она брала горячий уголь.

— А оно тогда… Точно капризничать перестанет?

Крада пожала плечами:

— Не попробуем, не узнаем, так ведь?

Девочка-недевочка прищурилась, переваривая её слова, затем с внезапным, почти человеческим уважением присвистнула:

— Ну ты и хитрая… И в самом деле, как узнать, коли не попробовать? Ну ты даёшь!

— Ладно, — улыбнулась Крада, чувствуя, как эта улыбка застывает на лице. — А теперь беги. Время-то не ждёт. Нужно непременно в эту ночь сделать.

— Потому что та самая, да? — понимающе кивнула моровка.

— Поэтому, — вздохнула Крада. — У меня дела ещё. Бывай, снежная дева, удачи тебе.

Она и в самом деле желала маленькой моровке всего самого лучшего. Было в этой нелюди что-то человеческое.

— Увидимся? — вдруг спросила моровка, уже отступая к ивняку. — Завтра… после ночи? Придёшь сюда? Со мной поиграть? В догонялки по сугробам?

— Если всё получится, я тебе не нужна буду, — сказала Крада как можно мягче. — С сёстрами своими наиграешься вволю. Вся твоя игра впереди.

— А ты? Я… — моровка вдруг потупилась, теребя край шарфа. — Мне с тобой… нравится.

— Потому что падаю смешно? — улыбнулась Крада.

— Потому что интересно, — выпалила недевочка и, не дожидаясь ответа, унеслась снежным ветерком, растворившись в крутящейся позёмке. Только хлопья вокруг пустой воронки, где она стояла, закружились в бешеном хороводе.

— Где-то я буду завтра? — одними губами, беззвучно прошептала Крада, глядя на этот снежный водоворот. — Если вообще… Буду.

Она постояла ещё мгновение, слушая, как ветер завывает в голых ветвях, потом твёрдо стряхнула оцепенение и пошла к дому Леся.

Во дворе она обошла замёрзшее корыто с переваливающейся за края шапкой снега, направилась к поленнице, откуда доносился характерный треск. Бабка, кутаясь в огромный, как перина, пуховый платок, с размаху вгоняла топор в мощную колоду. Каждый удар отдавался звонким, сухим эхом в морозном воздухе.

Увидев Краду, она не остановилась, лишь на мгновение задержала топор на взлёте и кивнула головой в сторону тёмного провала сеней:

— Проходи. Не стой на морозе-то.

— Как он? — спросила Крада, переступая через порог.

— Твоими стараниями, — бабка снова взмахнула топором, и щепа брызнула белой звездой. — В себя пришёл. Бредил мало, больше спал. Тебя спрашивал первым делом, как открыл глаза.

Крада зашла в дом, и с мороза в тепло натопленной, душноватой избе из носа тут же потекло, в глазах поплыло — стаял иней на ресницах. Она шмыгнула, грубо протерла лицо рукавом. Лесь лежал на полатях, укрытый по самый подбородок лоскутным одеялом. С закрытыми глазами, но веки подрагивали, а дыхание было неровным, прерывистым.

Крада подошла ближе, тенью скользнув по бревенчатой стене. Улыбнулась:

— Эй, не притворяйся! Веки-то ходуном ходят, как у пойманного зайца.

Лесь открыл глаза, смутился.

— Я… Бабка сказала? Я думал, что если притворюсь всё еще без сознания… Тогда ты подольше побудешь. Не сразу, как Морок отступит, уйдёшь.

Признание прозвучало так жалко и прямо, что у Крады всё сжалось внутри. Ершистый, упрямый Лесь, готовый на драку из-за случайного слова, сейчас выглядел маленьким, напуганным мальчиком, цепляющимся за любое внимание, лишь бы не остаться одному в этой долгой ночи.

Она присела на краешек полатей, стараясь не потревожить. Внимательно глядела на бледное, будто омытое молоком, лицо и тёмные, синеватые подводки под глазами. Словно его не просто заморозили, а выморозили изнутри до самого края, до тёмной тины на дне колодца, а лишь потом оттаяли, и всё ещё не до конца.

— Ну как ты? — спросила она тихо, почти шёпотом.

— Голова гудит, как улей, в который камень бросили, — хрипло ответил Лесь, пытаясь приподняться на локте и тут