Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

— Это пройдёт, — успокоила она его, сама не веря до конца своим словам. — Нужно время. И думать о тёплом. О чём-то, что душу греет, а не только тело.

— О тебе? — выпалил он и тут же закашлялся, отчего его бледные щеки покрылись нездоровым, пятнистым румянцем.

Она опять вздохнула. Прямота Леся даже в полубреду была и обезоруживающей, и утомительной.

— Лесь… Волега ловцы поймали. Мне нужно идти, его выручать.

— Я с тобой… — он резко дёрнулся, пытаясь соскочить с полатей, но тело не слушалось. Тут же, с тихим стоном, откинулся на подушку, побледнев ещё сильнее, почти до синевы. — Да что же это… как тряпка…

— Лежи, — Крада поправила сбившееся одеяло. — Ты уже своё геройство совершил, Варьку спас. Теперь моя очередь. Это мой кречет, и моя… обязанность.

«Геройство» возникло в мыслях и тут же растаяло. Ну какое это геройство? Необдуманное безумие.

— Он же… Не совсем кречет, так? — Лесь прикрыл глаза.

Крада вспомнила, как несколько месяцев назад Волег вот так же лежал перед ней в батюшкиной избе слабый и беззащитный. Они были похожи — Лесь и кречет: ярким огнём, что горел в них, гневом, яростью, необузданным порывом.

— Нет, — тихо сказала Крада. — Не совсем. Но это… его выбор. Как и твой был выбор. Вы с ним… похожи.

А у самой сердце сжалось. Что же ей на таких неистовых парней так везёт-то? Один крылатый, второй — ледяной, и оба в беде.

— Крада, — окликнул Лесь её, уже без наигранной слабости. — Он… птица-то. Он за тебя жизнь отдаст. Я ж видел, как он на меня кинулся тогда… Ревновал или думал, я тебе угрожаю?

Она пожала плечами:

— Он птица сейчас, у него в голове всё перемешано, кто знает, что он думал-то… Расскажи, как это было? С Варькой.

Лесь молчал, глядя в потолок. Потрескивали поленья в печи.

— Плохо помню, — наконец выдохнул Лесь. — Вернее, вот я иду, Варьку вижу — это по-настоящему. А потом как в тумане. Глазницы пустые, а в них… звёзды, что ли? Ледяные искры. И холод от него — волной. Дыхание перехватило. Варька встал как вкопанный, на этот… этот взгляд смотрел. А тварь — на него. Я… — Лесь кашлянул, и кашель был сухим, колючим. — Я просто шагнул вперёд, вклинился между ними. Закричал что-то. Может, «пошёл вон», а может, матом. Не помню. А тот… посмотрел, — в глазах Леся вспыхнул тот самый ужас, чистый и бездонный. — Не на меня, а сквозь, будто я… пустое место. Прозрачное. И стало внутри… тихо и холодно. Всё, что во мне кипело — злость, досада, даже страх — всё разом вымерзло. Остался только этот взгляд. И лёд. Лёд везде.

— Он тебя не видел, — тихо подтвердила Крада. — Ты для него не существовал. Как человек.

— А как что? — просипел Лесь.

— Как ветка на пути, которая пройти мешает. Её можно сломать, замёрзшую, что он и сделал. Вернее, попытался. Но ты парень не промах.

Она ободряюще улыбнулась.

— Да я-то что… — он с досадой отмахнулся. — Если бы не ты… Стоял бы ледяной статуей в том мёртвом дворце, о котором бабка говорила.

Крада наклонилась и быстро поцеловала его в щёку, и щека эта тут же, вне зависимости от желания Леся, предательски заалела.

— Ты… это…

— Для жара, — пояснила Крада. — Вишь, как разрумянился. Вот тебе и огонь.

— Ладно, — он вдруг счастливо улыбнулся. — А я-то подумал, что ты прощаешься. Но ежели так, то давай и другую, а то жар-то в одну сторону ушел. Непорядок.

Крада засмеялась, коротко и искренне, уже отходя от полатей.

— Другую заработаешь, как на ноги встанешь. Выздоравливай, герой.

Она вышла, оставив его лежать с глупой, довольной улыбкой и горящей щекой. Пусть этот жар греет изнутри, пока Крада будет разбираться с холодом снаружи.

Глава 18

Тепло ли тебе, девица?

Она наступила, самая длинная ночь. Когда петухи забывают петь, а тропинки закручиваются в спираль, возвращая путника трижды к одной и той же заиндевевшей сосне. Холод этой ночи убивал не тело первым — он уничтожал надежду на то, что это когда-нибудь кончится. Казалось, что привычный порядок вещей — день, ночь, снова день — где-то далеко отсюда сломался, как ледяная игла. Не было ни намёка на рассвет, даже в памяти. Только одна, бесконечно растянутая, чёрная минута, которая длилась уже целую вечность.

Крада шла к лагерю, и её шаги не оставляли нормальных следов. Снег не похрустывал, а прилипал к подошвам, будто жаждал удержать, добавить к коллекции того, кто «время больше не ждёт». В просветах между чёрными елями мелькали тени — не волчьи, а человеческие, растянутые и беззвучные. Они не смотрели на неё, просто брели куда-то вглубь леса, увязая по колено в снегу. Тени предков, бредущих по своим последним зимам.

Но хоть впереди и туманилась неизвестность, за спиной оставалось непонятное спокойствие: Крада сделала в свой, возможно, последний день всё, что могла и должна была совершить для жителей деревни.

Лагерь встретил её напряжённым гулом. Четыре фигуры столпились у костра, который на этот раз горел не углями, а синим, почти невидимым пламенем, пожирающим сморщенные комья мха и кости. От огня шёл странный холодок, оседающий на ресницах инеем.

В клетке, на том же месте, сидел Волег. С ним обходились теперь с леденящей почтительностью, как с драгоценным сосудом, который вот-вот наполнят. Крылья по-прежнему стянуты, но раны на голове были аккуратно замазаны тёмной, дурно выглядящей мазью. Он увидел её и замер, весь превратившись в горящий золотой взгляд, в котором бушевала буря из немого ужаса, ярости и вопроса. Всепоглощающего немого вопроса:

— Зачем?

Крада не отвела глаз, так же беззвучно ответила:

— Чтобы ты жил.

— Пришла, — сказал Гнездо. Он стоял, выпрямившись во весь свой сутулый рост, и его перьевая шапка казалась в синем отсвете костра не гнездом, а короной из мёртвых крыльев. — Час подходит. Ветер стих. Дорога открывается, он уже совсем близко, чуешь? Время тянется, как смола, а скоро и тянуться перестанет. Застынет.

Бородач смотрел на Краду