Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

— Я не играю, — сказала моровка с лёгкой обидой.

Она сделала шаг ближе, и Крада заметила, что вокруг шеи у неё теперь кокетливо болтается шарфик из тонкой, когда-то голубой шерсти, а ныне выцветшей до грязно-молочного цвета, с бахромой на концах и тёмным, ржавым пятном, похожим на высохшую кровь. В небрежности сквозила какая-то жуткая уверенность, как если бы моровка носила его всегда, хотя Крада была уверена, что в прошлую встречу никакого шарфика у недевочки не наблюдалось. Но где-то она его…

— А ты чего здесь? — процедила Крада, отводя глаза от пятна. — Опять за мной следишь?

— Ну… — Моровка даже, кажется, немного смутилась, хотя наверняка показалось — с чего бы ей? Она смешно сморщила нос. — Мне нравится, как от тебя пахнет.

Крада резко поднялась на ноги, ещё шатаясь. Голова кружилась.

— Убирайся в свою полынью проклятую.

— Так я прямо оттуда, — беззлобно констатировала девочка. Она не уходила. Её взгляд скользнул в сторону костра, где маячили фигуры ловцов, и её лицо на мгновение исказилось чем-то похожим на брезгливость. — Ты зачем к ним ходила? Они… грубые. Тупые. Только и умеют, что ловить да резать. Мы с ними не играем.

— «Мы» — это кто? — Крада судорожно соображала, как спровадить привязчивую нелюдь.

— Мои сестрицы. Другие. — Моровка вдруг надула губки, и в её глазах мелькнула та самая детская, но древняя обида. — Они говорят, я неправильная. Что я слишком… смотрю. Что нельзя смотреть на вас, людей, долго. А то привяжешься, и потом — либо они замерзают, либо уходят, а ты скулишь, как щенок под забором. Глупо.

Крада на миг забыла про свою ярость.

— И ты ко мне привязалась? — спросила она тише.

Моровка пожала плечами, играя концом своего шарфика.

— Не знаю. Может. Ты… не такая. Даже когда падаешь, это… интересно. Жалко, что тебя съедят.

— Меня не съедят, — автоматически возразила Крада, но в её голосе не было уверенности.

— Съедят, — настаивала моровка с простодушной жестокостью ребёнка, который видит суть, не замечая подробностей. — У него, у того, к кому ты идёшь, нету рта, чтобы жевать, но он всё съедает по-своему. Даже то, что ему не нужно. Он как большой скучный сугроб, который ползёт и накрывает всё. И потом там тихо. Надолго.

Она замолчала, прислушиваясь к чему-то своему. Затем резко повернулась к Краде, и в её глазах вспыхнул тот самый, знакомый озорной огонёк.

— Хочешь, я тебя спрячу? Там скучно, зато будешь цела.

— А птица? — спросила Крада. — Они убьют моего кречета.

Огонёк в глазах моровки погас.

— А… птица. Ну да. — Она вздохнула, и её дыхание не стало облачком, а просто растворилось в морозном воздухе. — Тогда не выйдет. У тебя уже петля на шее. Я же говорила, привязываться глупо. Всегда потом больно.

— Постой. Этот шарфик… Откуда он у тебя?

Моровка остановилась, дотронулась до ткани пальцами, будто впервые её заметила.

— Этот? Нашла. На реке. Он красивый, видишь, голубой, как лёд на реке. Я люблю красивое. Он валялся. Ничейный.

— Он не ничейный, — голос Крады стал хриплым. — Он… Зорин, так? А ты его скрала.

— А… — только и сказала нелюдь. — Зорин? Значит, уже ничей. Так и думала. — Она снова потрогала шарфик. — Не отнимешь.

Девочка крутанулась на месте и исчезла.

Крада выпрямилась, с силой протёрла лицо грубой шерстью варежки, сдирая с ресниц изморозь от собственного дыхания. Нужно спешить, времени на все про все оставалось совсем мало. Неожиданно её личные, Крадины, часы, которые ещё недавно казались бесконечными, сжались в один день и две ночи. Послезавтра… Она представления не имела, что её ждёт послезавтра, но сегодня и завтра дел было невпроворот.

Когда деревья начали редеть, а впереди заблестело белое, ветром укатанное поле, её взгляд, скользящий по краю опушки, наткнулся на нечто, заставившее сердце ёкнуть, замереть, а затем наполниться яростью. У подножия огромного, корявого пня, почти сливаясь с сугробом, сидел Варька.

Неподвижно, прислонившись спиной к чёрной древесине, и был так густо покрыт инеем, что казался частью пейзажа — ледяным наростом, грибом-перевёртышем. Одна варежка лежала перед ним на снегу, а голой, посиневшей рукой он медленно, с недетской сосредоточенностью, выводил линии.

Всё, что клокотало внутри — страх за него, стыд, бессильная злоба на саму себя, — вырвалось наружу. Крада налетела, вцепилась в тулупчик, выдрала из снежного гнезда.

— Я что тебе сказала⁈ — Голос разорвал ткань серых сумерек, тщетно пытавшихся скрыть белые барханы. — Бежать домой, разве нет?

Она трясла его, и Варька безвольно болтался в её руках, как пустая одежда на палке. Его дыхание было мелким и частым.

— Ты должен… должен слушаться! — кричала она, уже почти не понимая, зачем, но не в силах остановиться. — Почему ты не позвал подмогу⁈ Что ты надеялся сделать, сидя тут⁈

— Я ждал тебя, — просто сказал он, его голосок звенел, как тонкий ледышка. — Я не мог… не мог просто уйти.

— Не мог⁈ — Крада почти взвыла от бессилия. — А если бы мне и в самом деле понадобилась бы помощь⁈ Я бы ждала ее, а ты даже не добежал до деревни!

— Но я думал, — в глазах Варьки вдруг появился ужас. Он понял, что наделал. — Думал, так лучше, если я рядом. Помочь… И…

— И как мне это должно было помочь? Если бы на меня напали, а ты ринулся в бой, то на первой же секунде получил по лбу. Чем бы мне это помогло?

Крада видела, как по его лицу, синеватому от холода, поползла краска стыда и осознания. Его героический план был глупым, детским, смертельно опасным — и для неё тоже. Он это понял только сейчас

Её руки бессильно опустились. Гнев, этот короткий и жаркий всполох, потух, оставив после себя пустоту и холод, пронзительнее любого морока. Она тяжело выдохнула.

— Варька… — её голос сел, стал тихим и усталым. — Ну почему ты такой неслух, если такой дурак?

— А ты другая была? — спросил с недоверием.

Крада на мгновение задумалась, опешив, и вдруг рассмеялась:

— Наверное, хуже. Да я и сейчас… Хуже.

— Потому что собралась вместо Волега… В жертву? — Он моргнул быстро,