О поверьях, суевериях и предрассудках русского народа. С комментариями - Владимир Иванович Даль

ли или в сенях, и услышал с чрезвычайным изумлением совсем иное: бой маятника от стенных часов, коих у меня не было и никогда не бывало. Прислушиваюсь, протираю глаза и уши, привстаю – одно и то же: кругом всё темно, холодно, сыро, буря хлещет в окно, а где-то в комнате, по направлению к печи, мирно ходит маятник. Одумавшись хорошенько и сообразив, я встал и начал подходить на слух, медленно, шаг за шагом, к тому месту, где ходит маятник. В продолжение этого перепутья, короткого по расстоянию, но долгого, если не по времени, то по напряжению чувств, я ещё положительнее убедился в том, что слышу не во сне, а наяву, что маятник ходит мерно, звонко, ровно, хотя у меня стенных часов нет. При едва только заметном сумеречном отливе против окон, ощупью и на слух, дошёл я до самой печи и стоял ещё в большем недоумении, носом к носу с костяком своим, коего очерк мутно обозначался против белой печи. Что тут делать и как быть? Маятник явным образом ходит в скелете; из него отдавались мерные удары, но движения незаметно никакого. Ближе, ближе носом к лицу его, чтобы рассмотреть впотьмах такое диво, как остов мой, с кем я давно уже жил в такой тесной дружбе, внезапно плюнул мне в лицо… Невольно отшатнувшись, я обтёрся рукою и удостоверился, что всё это было не воображение, а существенность: брызги, разлетевшиеся по лицу, были, точно, мокрые. Этим следовало бы кончить исследования, и я попросил бы вас переуверить меня, что я ошибся, что всё это было не то и не так! Я стоял, всё ещё сложа руки перед постоянным товарищем, пялил глаза и прислушивался к мерным ударам маятника, который, однако же, вблизи стучал несколько глуше; но, подумав ещё немного и не видя ни зги, я безотчётно протянул руку и погладил череп по лысине, тогда я вздохнул и улыбнулся: всё объяснилось. В кровле и потолке, подле трубы или печи, сделалась небольшая течь, капля по капле, на лысую, костяную, пустую и звонкую голову моего немого товарища!

Другой случай состоял в следующем:

Сидя вечером в кругу товарищей, я сказал, как пришлось к слову, что робость и пугливость не одно и то же: первое может быть основано на опасении, поселяемом в нас здравым рассудком; второе, напротив, есть склонность к страху безотчётному, а потому иногда и безрассудному; что, может быть, я иногда робок, но не пуглив, и не могу робеть, страшиться или опасаться чего-нибудь, если опасение это не оправдывается моим рассудком. «Ну, ты в мертвецов веришь?» Верю в мёртвых. «А в живых?» Нет, не верю. «Стало быть, и не боишься их?» И не боюсь; впрочем, если бы я и верил в мертвецов по-твоему, то и тогда ещё не вижу, для чего их бояться. «А пойдёшь ли ты в полночь на кладбище?» Пожалуй, пойду. «Нет, не пойдёшь!» Нет, пойду! За спором дело стало, и решено было, чтобы мне идти, как пробьёт полночь, одному на кладбище, отстрогнуть щепочку от креста и принести её, и завтра всем вместе идти и примерить щепочку, для поверки дела.

Ночь была тёмная, до кладбища версты две, дорога под конец едва заметная; я сбился немного и не счёл за нужное отыскивать торную дорогу, а пошёл знакомым путём вперевал, по направлению, где против неба темнела едва заметно кладбищенская церковь. Прихожу ко рву, окружающему кладбище, перескакиваю его; ножичек у меня в руках, и я хочу уже отстрогнуть щепочку от первого пошатнувшегося в сторону креста, но мне показалось, что завтра осмеют меня, скажут: рад, что добрался, небось, не прошёл дальше! – и я стал подвигаться ощупью вперёд, спотыкаясь между могил, ям, кустов, камней и разрушенных памятников. В это время, помню, родилось во мне двоякое опасение, ускорившее, при таких обстоятельствах, биение сердца и дыхание: первое, чтобы товарищи не вздумали подшутить надо мною и не сделали какой-нибудь глупости; второе, чтобы какой-нибудь сторож не принял меня за вора и не вздумал бы, выскочив внезапно сбоку, прежде всего поколотить меня порядком, чтобы, может быть, потом уже, за вторым приёмом, допросить, кто я и зачем пришёл. Первое опасение устранилось, однако же, тем, что сидевшие со мною товарищи не могли опередить меня на этом пути, а второе тем, что сторожа, конечно, теперь все спят и мне только не должно шуметь. Во всяком случае, я, скрепив сердце, дал себе слово быть спокойным, рассудительным и хладнокровным, не пугаться, что бы ни случилось. Глупое сердце продолжало стучать вслух, хотя, право, не знаю о чём и почто.

Вдруг я слышу подземный глухой стук, удара два, три сряду. Я остановился: через несколько секунд повторилось то же, потом ещё раз, а потом раздался слабый подземный стон или вздох. Всё это, сколько я мог заключить, полагаясь на слух свой, происходило в самом близком расстоянии от меня и притом именно «под землёй». После нескольких секунд молчания и нескольких шагов моих вперёд повторилось опять то же; но подземные удары были звучнее и до того сильны, что мне показалось, будто земля подо мною дрогнула; стон, довольно внятный, исходил из земли и, бесспорно, от мертвеца. Если бы я кончил похождение своё на этой точке, то уже и этого было бы довольно, и я бы, конечно, поныне мог бы вам только божиться по совести, что всё это точно святая истина и действительно так со мною случилось… но дело зашло ещё дальше: я опять подвинулся несколько шагов вперёд по тому направлению, откуда звук до меня доходил, прислушивался и всё подвигался ощупью вперёд. Внезапно стук этот очутился почти подо мною, у самых ног; что-то охнуло, закашляло; земля вскрылась и расступилась; меня обдало, обсыпало землёй, и мертвец в белом саване медленно потянулся из могилы прямо передо мной, никак не далее двух шагов… Кончим на этом; примите от меня совестливое уверение, что всё это случилось точно таким образом, как я описываю, и скажите после этого, есть ли привидения и живые мертвецы или их нет?

Я остановился и глядел во все глаза на мертвеца, у которого в руках увидел я, несмотря на потёмки, заступ. Я не думал и не мог бежать, а стоял, растерявшись и не зная, что именно делать. Помню, что я хотел завести разговор с покойником, но по незнакомству с ним не знал, с чего начать, чтобы не сказать ему какой-нибудь глупости. К счастью, он вывел меня из этого тягостного