О поверьях, суевериях и предрассудках русского народа. С комментариями - Владимир Иванович Даль

Г. И. Семирадский.

Ночь накануне Ивана Купалы. 1892. Львовский музей

У нас почти всюду есть много рассказов и преданий о кладах, а Саратовская губерния, где волжские вольницы зарывали когда-то свои награбленные богатства, едва ли не богаче прочих подобными воспоминаниями. Мы упомянули, что клад даётся со словцом или по завету: это значит, что кто его зарывает, тот должен во всё время причитывать вслух, какой зарок на него кладёт: напр., семидневный пост, а затем рыть голыми руками, на молодой месяц или на разрыв-траву и проч. Один человек зарывал клад, приговаривая: «на три головы молодецких»; стало быть, клад не дастся никому, если не поклониться ему тремя головами молодецкими; а другой бродяга, сидя случайно тут же в дупле, подслушал его и переговаривал каждый раз: «на три кола осиновых». Клад слушается всегда последнего заговора; посему когда хозяин ушёл, а подсидевший его вырубил три осиновые кола и поклонился ими кладу, то и взял его преспокойно. Есть также заговоры, во всём похожие на прочие заговоры, как для укладки клада, так и для развязки его.

В одном месте Рязанской губернии, где исконное поверье искало кладов, уверяя, что целовальник рязанский встретил земляка в Сибири, в ссылке, и узнал от него тайну нескольких кладов, получив и запись с приметами, где они лежат, люди с седыми бородами рассказывали вот что: «Я рубил в лесу жерди, привязав лошадь к дереву; вдруг вижу: под деревом высыпан из земли и уже порос травой и мхом крест; я вспомнил, что это была одна из примет, и выхватил топор, чтобы натюкать на деревьях зарубки; вдруг как понесёт моя лошадь, сорвавшись, как загремит, я за ней, за ней, а она дальше, дальше, затихла и пропала; я воротился, а она стоит привязанная, где была, а места того, где высыпан крест, не нашёл, хоть сто раз был опять в лесу да искал нарочно». Другой рассказывал так: «И я по дрова ездил да нашёл на знакомом месте, где сто раз бывал и ничего не видал, погреб: яма в полчеловека, в пояс, а на дне устлана накатом, который уже порос травой и мхом, да кой-где доска прогнила, провалилась. Подумав немного и оглянувшись, да опознавшись ещё раз на месте, я спустился в яму; только что я было припал да стал заглядывать в провалы, как меня хватит кто-то вдоль спины хворостиной, так я насилу выскочил да бежать, а он всё за мной, до самой дороги! Я на другой день показывал хозяйке своей синевицы на спине».

Третьему рязанцу посчастливилось лучше: он без больших хлопот у себя дома под углом нашёл съеденный ржавчиной чугунчик, в коем было с пригоршню серебряных монет. Их купил г. Надеждин, а описал г. Григорьев, в Одессе; это были замечательные арабские монеты от IX до XI века.

Весьма нередко клад служит защитою для скрытия важных преступлений. В одной из подмосковных губерний у помещика был довольно плохой, в хозяйственном отношении, крестьянин, один из тех, кому ничего не даётся: хлеб у него всегда хуже, чём у прочих; коли волк зарежет телят либо порвёт жеребёнка, так верно у него же; словом, и скот не держится, и счастья нет, и ничем не разживётся. По этому поводу помещик посадил его в постоялый двор, или в дворники, для поправки хозяйства. Впрочем, это был мужик смирный, трезвый и худа никакого за ним не слыхать было.

Вскоре он, точно, поправился, и даже слишком скоро. Он уплатил долги, купил скота, стал щеголять, наряжать жену в шёлк и проч. Помещику это показалось подозрительно, и после строгих допросов, на основании разнёсшихся слухов, дворник признался, что ему дался клад: «Я вышел ночью, услыхав проезжих извозчиков, и увидал за оврагом, по ту сторону ручья, в лесу небольшой свет. Я спустился, подошёл тихонько и вижу, что два человека с фонарём делят меж собою клад. Увидав меня нечаянно, они было хотели бежать, после хотели убить меня, а наконец, поделились со мною, отсыпав мне полную шапку целковых, с тем чтобы я никому ни слова не говорил». Всё это, конечно, много походило на сказку, тем более что мужик сбивался и не мог дать толком отчёт, когда заставили его показать на месте, где именно вырыт клад; но других подозрений не было, молва уверяла, что дворник разжился от клада, сам он сознался в том же, и дело было оставлено.

К осени барин хотел перестроить постоялый двор, который был плох и в особенности тесен и неопрятен, но дворник под разными предлогами отговаривал барина, да и вперёд, когда об этом заходила речь, убеждал его не трогать двора, каков он есть. «Что мне, – говорил он, – в господах: я господ не люблю пускать; за ними только хлопот много, а выгоды нет никакой: стаканчик сливок возьмут, да раз десять воды горячей поставить велят, да целую половину и займут; я, благодаря Бога, разжился от извозчиков, которые берут овёс да сено; а с них будет и этой избы; им где ни свалиться, только бы лошадь накормить».

Фотограф С. М. Прокудин-Горский.

Башкирский двор. 1910. Библиотека Конгресса США

Удерживая такими уловками барина от перестройки двора, мужик через год или два умер. Весь околоток знал, что он разбогател от клада, и во всякой деревне рассказывали по-своему, как это случилось; но барин приступил к перестройке избы и совсем неожиданно нашёл клад другого рода: под печью, едва прикрыты землёй, лежали два человеческие остова с проломленными черепами.

Страшные легенды, предания и сказки русского народа

Д. А. Ровинский.

Гарпия. Лубок из из альбома «Русские народные картинки», 1881. Нью-Йоркская библиотека, США

Сказка о Георгии храбром и о волке[38]

Сказка наша гласит о дивном и древнем побыте времён первородных: о том, что деялось и творилось, когда скот и зверь, рыба и птица, как переселенцы, первородны и новозданцы, как новички мира нашего, не знали и не ведали ещё толку, ни складу, ни ладу в быту своём; не обжились ещё ни с людьми, ни с местом, ни с житьём-бытьём, ни сами промеж собой, не знали порядка и начальства, говорили кто по-татарски, кто по-калмыцки и не добились