Яйца всмятку - Мари Соль

упал, она верила на слово. Ведь её сын не может врать! А я часто врал. О том, что не курил, а просто стоял рядом с теми, кто курит. О том, что вместо воды случайно выпил спиртное, не зная об этом. То есть был жестоко обманут и в стельку пьян. О том, что девочка, которую я провожал, мне всего лишь подруга.

Я как мог, берёг мамину психику, жалел её. Но не сумел уберечь от того врага, который притаился внутри. Болезнь начала прогрессировать резко! Однажды, придя домой, я нашёл маму в ванной. Она резала овощи в раковину и ругалась, что газ отключили. Потом как-то раз я увидел, что она отрезает шторы на кухне, мотивируя тем, что «платье слишком длинное и его нужно укоротить». Потом она не узнала меня. И выгоняла из дома.

Поначалу с нами жила её тётка. Но потом она, по причине старости, уже не могла приглядывать за мамой. Я вырос, окончил школу и поступил в институт. Свою тягу к химии обнаружил ещё в старших классах. Я просто очень хотел изобрести такое лекарство, которое вылечит маму. Но, по словам доктора, излечить болезнь полностью было нельзя.

Иногда у неё наступали периоды просветления и они длились достаточно долго. Тогда я мог не боясь оставлять её дома одну. И мы жили душа в душу, как раньше. А потом она снова впадала в беспамятство! Отгораживалась от меня этой тенью, как будто находилась в замкнутом пространстве собственных домыслов. А я ощущал себя лишним, чужим.

Нам платили пособие по утрате кормильца до восемнадцати лет. Потом стали платить пособие по инвалидности для мамы. Я начал работать рано. Писал курсовые и дипломные. Так было проще брать работу на дом. Платили щедро! Особенно, кандидаты наук, для которых писал диссертации. Обидно, что свою я так и не защитил. О моих «махинациях» стало известно в деканате. Меня тогда чуть не исключили из ВУЗа. «Семейная ситуация» помогла. Так что последние два курса оканчивал уже заочно. И параллельно работал.

С личной жизнью всегда было туго. Я знакомился с девушками. Общался с ними. Но, как только доходило до интима, и ситуация требовала уединения, приходилось искать, где это сделать. У неё? Не всегда получалось. Снимать квартиру для этого, не было средств. А вести девушку к себе не решался. Даже просто на чай пригласить, было трудной задачей, со множеством неизвестных.

Неизвестно, во-первых, в каком мать будет настроении. Во-вторых, как к этому отнесётся девушка. Иногда мама была благосклонна. Потчевала гостей чаем, развлекала беседой, и даже показывала мои детские фото. Но иногда заговаривалась, терялась, путала имена. Называла меня чужим именем.

Для меня это была нормальная ситуация. Нормальным было снимать газовый вентиль, уходя из дома. Перекрывать воду везде. Колющие и режущие всегда были спрятаны далеко. Окна закрыты намертво. Но вот для девушек... Они делали испуганные глаза, извинялись. Сочувствовали мне, что было ещё во много раз хуже! Уходили и чаще всего не возвращались назад. Кому нужны чужие проблемы?

Половину зарплаты я отдавал сиделке. Одной из сиделок стала Марина. Красивая и довольно молодая. Какая-то светлая, что ли! От присутствия рядом Марины, душа успокаивалась. И мне казалось, что ещё не всё потеряно.

Помню, как мы пили чай на кухне вечером. Как я поцеловал её, горячо прижал к своему истосковавшемуся по женской близости телу. Помню, как она прошептала:

— Я не могу.

— Почему? Я не нравлюсь тебе? — уточнил.

Марина потупила глаза:

— Не в этом дело. Просто это нельзя допускать. Ведь я на работе, а твоя мать — пациент. Меня обвинят в нарушении правил.

— Ну, тогда я возьму другую сиделку, — решительно выдал я.

И сделал бы именно так. Вот только маме Марина очень нравилась! С ней мама вела себя очень корректно. В отличие от других сиделок, которым могла нагрубить и отказаться принимать лекарства лишь потому, что подозревала в том, что они хотят отравить её.

Так Марина осталась в сиделках, а я терпеливо ждал и любовался ею. И было в этом что-то такое... Даже не знаю! Какая-то скрытая тайна. В этой невозможности коснуться её, и владеть ею. В ожидании большего и довольствии малым.

Я наблюдал, как она ухаживает за мамой. Как ходит по квартире, по-хозяйски открывает ящички. И фантазировал, что Марина — не сиделка, а просто жена. Моя жена! Настоящая. И вот сейчас мы пойдём с ней в нашу общую спальню, ляжем вдвоём на кровать, я её обниму, и...

Однажды Марина сказала, что уходит. Я, дурак, решил, что у неё тоже кончилось терпение. И что она предпочла лишиться работы в пользу наших с ней отношений. Оказалось, Марина беременна.

— Извини, Ген. Так вышло, — пожала плечами.

— А отец в курсе? Я имею ввиду, отец ребёнка, — нахмурился я.

— Да, конечно. Мы уже подали заявление в ЗАГС, — улыбнулась Марина. И ушла из моей обездоленной жизни.

Сам я разрешал себе только мечтать о большем. О семье, о детях. Услышанное мною однажды откровение одного доктора, в интернете... А я слушал много и разных! Навеки засело в мозгу. Он сказал, что недуг этот врождённый. Он живёт в человеке, а пробуждается тогда, когда ему вздумается. Мало того, он — наследственный. И природа его не изучена до конца. Как и множество разных болезней психики, он навсегда останется за пределами научных доктрин.

С этих пор я запретил себе думать о продолжении рода. Я не хотел стать палачом собственному ребёнку! В то же время боялся, что сам заболею, а за мной будет некому ухаживать на склоне лет. Я, как помешанный, проходил всевозможные тесты, помогавшие выявить отклонения разного рода. А потом обратился к врачу. Тому, который лечил мою маму. Тому, который не смог её вылечить.

— Значение самовнушения просто огромно, — истолковал моё состояние врач, — Ваша мать ушла в этот замкнутый мир добровольно. Вы в силах остаться здесь, или последовать её примеру.

Я твёрдо решил остаться! И принял «правила игры», продиктованные маминым недугом. Поначалу опасливо, а затем всё более уверенно, я притворялся тем, кого она хочет видеть сегодня. Чаще всего она видела во мне отца. Моего отца. На которого я с возрастом стал похож, словно капля воды.

— Коленька, — говорила она, стоило мне войти в её комнату.

И я поддакивал, брал её руку, целовал исхудавшие пальцы. Я никому не рассказывал о маме. Не знаю, почему? Не хочу признаваться в том, что мне стыдно. Я предпочитаю думать, что тем самым оберегаю наш хрупкий