Род человеческий - Робер Антельм

вас в угол; предъявляя иные и не менее страшные требования. Во всяком случае, она не создана для того, чтобы успокоить совесть. Она созидает своих святых – святых ночи и святых дня, молчальников или трибунов. История никогда не дает шанса на спасение, она предъявляет требования, требования чего-то и требования прямо противоположного, она даже может тихо рассмеяться в ночи, забившись под бритый череп одного из нас или в непристойный хохот, доносящийся из барака.

Можно жечь детей, ночь не потревожится. Она стоит в неподвижности вокруг нас, запертых в соборе. Звезды над нами тоже будут спокойны. Но это спокойствие, эта неподвижность не являются ни сущностью, ни символом предпочтительной истины. Это – скандал конечного безразличия. И эта ночь, эта рождественская ночь, была страшнее всех прочих. Я одиноко стоял между стеной собора и бараком эсэсовцев, дымилась моча, я был жив. В это надо было верить. Я еще раз взглянул в ночное небо. Подумалось, что я один на всем белом свете вот так стою и смотрю на эту ночь. В клубах испарений мочи, в пустоте, в ужасе мне явилось счастье. Наверное, так и надо сказать: ночь была прекрасна.

Когда я вернулся в собор, Рене уже лег. Я проскользнул под одеяло. Было хорошо. Рене думал о доме; он плакал.

Никто там, на воле, никто меня не обнимал. В голове мелькали, мельтешили одни и те же лица. Я никого не обнимал, никого не сжимал в своих объятиях. Притронувшись к ногам, я провел ладонями по шероховатой коже, тело ничего не хотело, оно было как доска. В эту ночь я рискнул увидеть эти лица, которые время от времени светились во мне. И больше ничего. Мое собственное лицо – сжатые губы, закрытые глаза, возвышавшийся над ними огромный в своей худобе нос – стало закрытым театром, в котором не было ни единого зрителя.

Из уголка, где располагался старший по блоку, француз-уголовник, доносились голоса. Он спал со старшим по лагерю – немцем. Сегодня раздобыл где-то кролика, другой жрачки; пригласил дружков. Они нажарили картошки и пили шнапс. Напились и орали во все горло.

Люсьен, бригадир из поляков, вышел оттуда, что-то цедя сквозь зубы, потом заорал: «Немцы, да плевал я на немцев. Хотели разбить мне морду, вот идиоты. Когда я говорю „Работать!“, можете и не работать. Я просто хочу жрать, вы все идиоты. Немцы, да мне плевать на немцев, слышите, плевать мне на немцев! Я просто хочу жрать!»

Он стал блевать, причитать, другие уголовники во все горло распевали «Марсельезу».

– Заткнитесь, стадо скотов, – прокричал один из наших. – Лижут жопу фрицам, нажрутся до отвала, а потом распевают «Марсельезу»!

Товарища никто не поддержал. Печка погасла. Уголь больше не горел. На лицо стал сползать холод со стен. Рене спал, я повернулся на бок.

Зудит под мышками и на груди. Сначала зуд несильный, я не обратил не него внимания. Но теперь надо посмотреть, а для этого – снять рубашку, но очень холодно.

Выворачиваю рубашку, смотрю под мышками, под швами, так и есть: вши. Забилась одна под шов, будто спит. Коричневая, круглая, лапки маленькие. Давлю меж ногтями. Надо еще посмотреть, наверняка есть гниды. Иду к погасшей печке, там уже сидит один такой же – вшей ищет. Молчит, давит, давит и давит меж ногтями. Подходят еще, теперь нас четверо: по пояс голые, пальцы с ногтями наготове. Ищем, потом давим в тишине. Вши у всех. Они прибыли с транспортом из Дахау. Белье не поменяешь, теплой водой не помоешься, никуда от них не денешься.

Прежде о них как-то не думалось. Жак, студент-медик, весь завшивел, когда сидел в тулузской тюрьме. Они его поедом ели, он не мог спать и чуть не подох от них. Прежде был только зуд, однако сила этой нечисти известна. Наверное, в соломе их видимо-невидимо. Как они живучи, упорны, непобедимы, эти твари.

Нас били, мы жили в грязи, в голоде, в холоде, думали, что страшнее уже не будет, но, по крайней мере, у нас оставался сон. А теперь вот вши. Наша кожа нас не беспокоила, она спокойно желтела, морщинилась, а теперь и она подвергается насилию. Да, вошь крохотная, ее легко раздавить между ногтей, сущий пустяк, но она множится и множится: еще одна, еще, а вдобавок гниды, целые гнезда гнид, и снова вошь. Этого кошмара мы не переживем.

Ночью я пошел в сортир; было часа два. Маленькая зеленоватая лампочка освещала пещерным светом огромную лохань. Под лампочкой сидели два зэка: искали вшей. Наверняка они уже спали, а потом под теплыми одеялами вши принялись за свое дело. Сначала легкий зуд, укуса не чувствуешь, вошь не видна на коже, будто крапивой чуть обжегся. Потом начинаешь чувствовать, что по коже кто-то ползает; кто-то чужой. Это уже не состояние тела. На коже снует существо другого рода, это нестерпимо, вот когда начинаешь гореть. И тогда идешь в сортир искать вшей.

Люсьен называет нас скотами. Мы «французы», мы должны «подавать пример», а у нас вши.

Мастера на заводе держатся от нас подальше, боятся вшей. Мы чешемся, извиваемся под своими рубашками, пытаясь как-то утихомирить зуд. Однако вши заводятся между ног; мы расстегиваем штаны и расчесываем тело. Чешешь, пока можно терпеть, потом, когда тебя охватывает бешенство, в ход идут ногти. Если рядом мастер, он сразу отскочит и бросит с презрительным жестом: «Scheisse!» Быстро застегиваешь штаны. После этой процедуры жжение становится только сильнее.

Как-то раз немецкий мастер углядел вошь на затылке зэка, работавшего на сборке кабины: «Ach!» И бегом за другим мастером.

Он вытянул руку и показал пальцем на затылок зэка. Оба сморщились: «Scheisse!» Товарищ повернулся, опустив руки, он видел, что на него смотрят как на вещь.

Вообще говоря, немцы не видят вшей. Зато они видят извивающихся зэков. Немки знают, что у нас вши. Сначала они смеялись, заметив, как кто-нибудь из нас извивается и расчесывает себя. Для них забавно было уже то, что у них на глазах какие-то доходяги жарили на печке картофельные очистки и жрали их, что все эти обритые наголо русские, французы, прочая шваль, образчик прогнившей Европы, все эти люди, ни слова не знавшие по-немецки, исхудавшие и изможденные, которые дрались за черпак какого-то пойла, а теперь все как один чешутся и как будто танцуют. Да, они слышали о вшах, но никогда не думали, что это так весело. Немки смеются.

Как-то утром мастер Бортлик подошел посмотреть, как я работаю; не слишком