Род человеческий - Робер Антельм

– Вот гад, фрицевский жополиз! – сказал один из наших.

– Вот гад, – эхом отозвался другой.

Все молча смотрели на печку, на которой ничего не было.

Наступила ночь. Мы торопились оставить собор. Несколько групп французов уже ушли. Перед тем, как войти в барак, надо было пройти через сушильную печь, которую установили рядом с кухонным блоком. К нам вернулись наши вши, их стало еще больше.

– В бараке будет получше, – говорили заключенные.

– В бараке будут «одни французы», свои!

– В бараке будет хорошо, раздача тоже будет лучше.

– В бараке не будет вшей!

Посмотрим. Эсэсовцы говорили, что в соборе мы пробудем недели две; на самом деле мы прожили там больше трех месяцев.

Прилипнув к печи, мы дожидались капо. Кое-кто убрался. Собор был почти пустым; по проходу по двое, по трое слонялись заключенные, завернувшиеся в одеяла – втянув головы в плечи, скрюченные, обросшие, с потухшими глазами.

Появился капо и сказал, что с ним пойдут человек двадцать; мы пошли. Сначала сгрудились во дворе, кутаясь в одеяла. Все молчали. Был страшный холод, мы сбились в кучу, все сжались. Капо держал в руке фонарь. Пересчитал, и мы пошли к бараку.

Земля обледенела, мы шли, стараясь ставить ступни прямо, как лошади; ноги не слушались, задеревенели. Ничего не было слышно, кроме стука наших подошв. Ночь была темной. Не было видно ни единого огонька, кроме желтоватого света фонаря, который раскачивался в руке капо. Что за старый колдун прятался за этими одеяниями? У одного была красивая дочка, другой, прогнивший от язв, изменял жене? Что за дозор вел за собой этот фонарщик? В чьем сне мы явимся? Тихий ужас. Теплый язык застывал на обледенелых губах. Тела лепились одно на другое, мы протягивали друг другу руки, чтобы не упасть; мы еле держались на своих исхудавших лошадиных ногах.

Подошли к первой полосе колючей проволоки и прошли немного вдоль нее. Отсюда были видны полоски света, пробивавшиеся из-за ставней бараков. Прошли через обтянутые колючкой ворота. Наш барак находился в сотне метров отсюда. Вошли в просторное темное помещение с цементным полом. Два окна выходили на дорогу. В самом конце барака, из-за двери, ведущей в сушилку, виднелась полоска света. Постояли в темноте. Капо ушел. Было холодно. В большом железном баке нашли какие-то доски и обрезки толя. Разожгли огонь, толь горел хорошо, вскоре занялись и доски; желтые языки пламени обжигали лицо; пламя высвечивало головы товарищей, сгрудившихся вокруг огня. Горевшие доски потрескивали. Стоя спиной к темноте, мы, будто околдованные, не сводили глаз с огня. Казалось, он опьянел. Мы смотрели друг на друга так, как будто в первый раз виделись, по угловатым лицам товарищей пробегали странные отблески.

Огонь заметили с дороги. Часовой предупредил капо, тот прибежал и стал орать; огонь следовало потушить. Мы пытались сопротивляться, вытаскивали доски; капо бесился; сам стал вытаскивать деревяшки и топтаться на них. На полу то там, то здесь валялось несколько угольков; потом они тоже потухли, и снова стало темно.

После этого все сгрудились возле двери в сушилку. Всем хотелось взглянуть в щель. Внутри горел ослепительный свет, были видны несколько голых зэков, клубился пар. Эти голые люди, стоявшие в ослепительном свете, казались подопытными кроликами, над которыми проделывался какой-то безумный эксперимент. Было непонятно, чего ждать – взрывов смеха или криков ужаса. Затем мы увидели, как они сбились в кучу вокруг одежды, которую выбросили из сушилки. Постепенно, по мере того как они одевались, натягивали свои рубашки и штаны, мы стали узнавать знакомые лица.

Подошла наша очередь, мы вошли в сушилку. Здесь горел ослепительный свет, стояла влажная и тяжелая жара. Тело расслаблялось с огромным трудом. Карл, немец-парикмахер, остригал машинкой волосы по всему телу, кроме него здесь был русский врач и огромный поляк-кочегар, который, засучив рукава, шуровал в топке длинным железным прутом.

Мы разделись, встали в очередь для стрижки. Передо мной стоял один коротыш, его кривые ноги были сплошь покрыты болячками, спина усеяна черными пятнами. Одна вошь спускалась по линии позвоночника. Когда мы голые, то стараемся не касаться друг друга, а когда все-таки притронешься к спине или руке товарища, отскакиваешь как ошпаренный. Карл был одет. Он работал с обеда, и его правая рука отнималась от усталости. Время от времени он останавливался, переводил дух, шевелил пальцами, закатывал глаза, зевал: тогда все видели его три последних зуба. Меня он начал стричь с затылка. Меня обрили с месяц назад, волос почти не было. Машинка оставляла на голове широкие полосы, которые тянулись от шеи до самого лба. Карл что-то бормотал, мурлыкал себе под нос, я не понимал ни слова. На какой-то миг он остановился и спросил, говоря яснее, даже вежливо, нет ли у меня окурка. Окурка у меня не было. Он снова пустил свою машинку и стал стричь быстрее, сильнее, больнее. Когда он закончил с головой, я провел ладонью по черепу, оставшаяся щетина слегка кололась: я без конца водил ладонью по стриженому черепу. Череп, лицо, грудь – все было едино, кожа да кости, камень, покрытый кожей. Подумалось, что если отрубить мне голову, то ее можно спокойно держать в руках, не испытывая большого отвращения. А Карл уже водил машинкой по паху. Одна вошь висела прямо на волосах. Карл с отвращением отстранился, вошь упала на пол вместе с прядью состриженных волос. Карл прошелся несколько раз машинкой под мышками, потом по ногам, и все было кончено. Я подошел к врачу, он в белом халате сидел на скамье. Повернулся кругом, будто манекен. Чесотки не было.

Когда все были подстрижены, мы умылись в длинной деревянной поилке и встали возле котла сушилки. В шипении пара, потрескивании угля слышались звуки «Ave Maria» Шуберта, пел поляк-кочегар. Голые бледно-фиолетовые тела расплывались, словно в аквариуме. Врач, развалившись на скамье, смотрел, нет ли у нас чесотки. На улице было темно, шел снег.

Пахнуло ледяным ветром: вошел Фриц. Мы сбились поплотнее, обступили котел со всех сторон, но поляк-кочегар отгонял нас своим прутом, без особой, впрочем, злобы. Фриц еще не видел нас голыми; так это они хотели его повеселить! Со смеху подохнуть! На нем была толстая шинель и вязаный шерстяной шлем. Он был весь шерстяной, толстый, добротный. Фриц мог одним ударом свалить любого из нас. Он знал это. Он знал также, что может своим кулачищем разрешить все конфликты с нами. Мы были в концлагере, он был капо, мы не знали, что такое