Род человеческий - Робер Антельм

– Что ты несешь, говорю тебе, это моя картошка, – спокойно сказал убийца.

Андре призвал в свидетели окружающих:

– Вы же видели, это моя картошка…

Все молчали.

– Разве вам не противно быть заодно с таким человеком?

Тут раздался голос с южным акцентом.

– Мсье хочет сказать, что участник Сопротивления позорит себя, если он заодно с человеком?

Говорил уроженец Бордо, низкорослый, сгорбленный зэк с черными глазами.

– Я говорю, что это противно – быть заодно с теми, кто ворует, – ответил Андре.

– А я говорю, что ты не человек, будь ты человеком, смог бы за себя постоять.

Убийца спокойно поджаривал кружки картошки. Он улыбался, чувствовал свою силу и ждал, что сделает Андре. А тот еле держался на ногах, страшно побледнел, не сводил с убийцы глаз, но не двигался.

– С таким не дерутся, – произнес он наконец.

– Скажи на милость, давай повежливее, а то быстро словишь, – сказал убийца.

В этот момент вмешались остальные.

– Хватит, достали уже со своей картошкой. Сейчас придет Фриц, он скинет все с печки, и точка. Некоторые вступились за Андре:

– Ты что, не можешь оставить ему его картошку, нашел у кого взять, она ему нужнее. Ты сам можешь за себя постоять.

– Он тоже может за себя постоять, – угрюмо ответил убийца. – А может заполучить двадцать пять ударов по заднице и загреметь в яму.

Андре молчал, он начал есть картошку.

И тут снова завел свое коротыш из Бордо.

– Мсье из Сопротивления, но не хочет пачкать руки. Вот и злится, потому как тут есть люди, которые могут постоять за себя. Все эти сопротивленцы боятся получить по заднице.

Он шутил, но говорил с явным вызовом. Убийца спокойно ел картошку. И тут раздался чей-то голос с матраца, это Жан обращался к южанину. Жан был политическим, когда-то работал на кухне, но его оттуда выгнали за то, что он дал поесть товарищу.

– Скажи-ка, Феликс, ты нас тут обсираешь, потому что работал на гестапо? Ты, что ли, будешь устанавливать здесь закон?!

Феликс покраснел, все молчали.

– Иди сюда, повтори это здесь! – закричал Феликс.

Жан спрыгнул с кровати и подошел к Феликсу, они стояли друг против друга. Удар. Все бросились их разнимать.

– Да пустите их, пусть подерутся, твою мать, – кричал убийца, смеясь.

Жан и Феликс вцепились друг в друга; у Феликса набухла шея.

Наконец их растащили.

– Я никогда не работал на гестапо, – орал Феликс. – Я всегда оставался человеком, никого не сдавал, такая работа не для меня.

Он покраснел и почти плакал:

– Я никогда не работал на гестапо. Никогда никого не сдавал. Если кто-то такое скажет, убью на месте.

– Тогда заткнись насчет Сопротивления, – сказал Жан, он почти успокоился.

– Не надо быть такими дураки, – сказал Феликс.

– Так это я дурак, что ли, – сказал Андре, – у меня ведь своровали картошку.

– Ну, опять ты со своей картошкой, – сказал благодушно убийца. – Да посмотри, вот она, твоя картошка, – добавил он, смеясь и поглаживая себя по животу.

В спальное отделение вернулось спокойствие; те, кто повскакивали с коек, чтобы посмотреть драку, снова улеглись.

Тут двое стали было ругаться за место возле печки, но быстро успокоились. Драка между Жаном и Феликсом исчерпала агрессивность присутствующих.

В соборе мы избегали таких стычек, здесь это было невозможно. Здесь всегда можно было ранить кого-то словами, которые там, в соборе, терялись. Нельзя было и слова сказать об уголовниках, нельзя было и слова сказать о сопротивленцах – сразу же вспыхивала ссора. Здесь обострилась восприимчивость в отношении всего, что касалось причин нашего здесь пребывания.

Феликс так и стоял возле печки, он цедил сквозь зубы: «Я не мразь, я всегда делал все как надо». Ему никто не отвечал.

Наконец он отошел от печки. Пытался успокоиться, расстегнул куртку, засунул руки в карманы. Левое плечо у него было выше правого; так, раскачиваясь, он пошел к выходу. Пока шел, осматривал каждую кровать. Все спали, никто не обращал на него никакого внимания.

Феликс подошел к кровати одного товарища, который не спал.

– Ты слышал, что сказал этот придурок? Я никогда никого не сдавал, понимаешь, никогда. Я ведь тоже человек, понимаешь.

Он смотрел на товарища вопрошающим взглядом, его лицо было искажено гримасой.

– Я верю тебе, – ответил товарищ.

– Да, там я кое-что проворачивал. У каждого своя работенка. Здесь я могу постоять за себя, это нормально, потому как если за себя не постоишь, то подохнешь.

Он осмотрелся, ощущение драки еще не прошло. Он снова начал:

– Я могу постоять за себя. Я не опущенный, не буду подставлять свою задницу, как этот малыш-дежурный. Он заложил меня, сказал старосте, что я просто намазал руку, чтобы не идти на работу, и тот лишил меня невыхода по болезни.

– Да все знают, что он сволочь, – заметил товарищ.

– Будь спокоен, если выберемся отсюда, он свое получит, – процедил Феликс сквозь зубы.

Товарищ пожал плечами. Такие угрозы здесь не редкость. Они, эти угрозы, давали понять, что в головах некоторых из нас ненависть могла принимать какие-то иные формы, нежели мысли о пустом желудке, что ненависть могла все это пересилить. Но даже угрозы не выдерживали нашего убожества. Не что иное, как определенное состояние тела, вызывало к жизни самые омерзительные слова. Опущенный – это слово звучало здесь чаще прочих. Оно звучало как приговор. Так назвал Феликс малыша-дежурного. Он говорил ему это прямо в лицо. Говорил не раз, но это не мешало ему дня через два смеяться вместе с ним.

Вязкая топь, дряблость языка. Человеческие рты, не способные выдавить из себя ничего связного, ничего действительно сильного, что могло бы остаться. Слова были как мокрые тряпки, расползавшиеся на глазах. Предложения вылезали друг за другом, противоречили одно другому, словно бы изрыгая нашу непреходящую убогость; словесная желчь. Тут все смешалось: скотина, оставленная дома жена, суп, выпивка, слезы матери, опущенный – все это рот изрыгал в едином потоке. Все это изрыгалось само собой, заключенный будто опустошал себя. Это прекращалось лишь ночью. Да, ад должен быть именно таким: здесь все, что говорится, все, что находит выражение, выблевывается разом, как в пьяной рвоте.

Правда, были группы молчунов: Жак, студент-медик, и Раймон Жаке, бунтовавший вместе с ним в Эйсе, они молчали. Феликс спал рядом с ними. Они не мешали ему вопить.

Феликс был бандитом. Агентом гестапо был не он, а Чарли. Феликса взяли за торговлю на черном рынке. Для него человек значило следующее: тот, кому плевать