Род человеческий - Робер Антельм

Наверное, это был самый обычный немецкий завод. В цехе градом стучали заклепочные молотки. Люди в коричневых спецовках стояли за верстаками. Можно было даже проникнуться этой мирной деловитостью, с которой они трудились. Но проходила минута, и сразу обнаруживалось невероятное противоречие между спецовками и тем применением, которое нашли себе рабочие руки. Склонившись над своими деталями, каждый из них хранил некий секрет, в силу которого эти детали были обречены обратиться в прах, обречены на уничтожение. Все они работали над вещью, в отношении которой всем им хотелось, чтобы ее не было. Это были не рабочие – мимы. Они походили на музыкантов, которые исполняют какую-то пьесу, находясь за стеклом: они играют, а их не слышно. А мастер стучал по их головам, чтобы вбить в эти головы, что только эта вещь должна существовать. У него к ней, к этой вещи, было особое отношение. Кулаки Плоскостопого разжимались, чтобы погладить ее, ему хотелось, чтобы она была прекрасной, ладно сделанной. Немецкий мастер – не какой-нибудь буйнопомешанный, он добропорядочный гражданин.

С момента прибытия нашей команды на заводе доделывали десятый корпус самолета. Только один из них был отправлен на «Хейнкель», в Росток. Корпус оказался бракованным, его вернули. Другие были размещены в ангаре и в освободившемся соборе. Эти корпуса никуда уже не отправят. Мы знали это. Росток, где находилось головное предприятие фирмы «Хейнкель», разбомбили, завод не получал больше комплектующих. Вся наша работа была призвана лишь прикрывать дирекцию и мастеров, почти все они были нацистами, но не хотели воевать.

Время от времени директор собирал мастеров и произносил речь. Когда они возвращались с собрания, у некоторых был хмурый и принужденный вид. Другие, наоборот, светились – это были герои: они получили поощрение, вновь исполнились важности, бодрости. Они несли с собой в цеха этот настрой: Los, los, Arbeit! Речь директора грела им сердце. У них чесались руки, бегали мурашки в ногах, они насвистывали себе под нос, и как только представлялся случай, били заключенных.

Другие хмурились. Речь директора нагнала на них страху. Они вдруг осознали, что грешны, поскольку уже давно задавались вопросом, а стоит ли продолжать работать на эту войну. Выходя с собрания, они поняли, насколько глубоко незаметно для себя погрязли в грехе и теперь, несмотря на то, что о грехе, кроме них, никто не догадывался, они боялись пасть еще ниже. В цехе они были более требовательны к работе, посматривали по сторонам, не появится ли директор. Они понимали, что изменили своему долгу, и начинали ощущать себя загнанными в угол.

Эти немцы смотрели на других, на тех, кто бьет заключенных. У последних был вполне счастливый, радостный вид; они были уверены в себе, и когда в цех приходил директор, он даже не смотрел в их сторону.

Они не были замечены в том, что били заключенных, они не отличились. Между ними и заключенными не было непоправимого разлома. Директор мог их заподозрить, он мог даже подумать: «А вдруг они разговаривают с этими заключенными. И заключенные тоже опасны, всё высматривают. Да, мы сильны, Германия непобедима, но эти типы все высматривают, выжидают, не упустят того момента, когда один из мастеров пойдет на предательство. Эти тесные отношения до добра не доведут, к тому же всегда может найтись такой мастер, который даст слабину и задумается, что заключенные тоже люди, а может, даже захочет их пожалеть. Мы, немцы, только и ждем, как бы кого-нибудь пожалеть. А эти скоты только и знают, что высматривать, выжидать, и еще улыбаются, лицемеры; мастера можно разжалобить, тогда из жалости он не будет заставлять их работать, а эти скоты, Scheisse, которые знать не знают, что такое настоящее великодушие, могут осмелиться думать, будто что-то не так с Германией, что дело плохо, раз им дают такую волю».

Было десять часов утра. Мы должны были пробыть здесь до шести вечера. Я оставил переноску и товарища и пошел в новый сортир, оборудованный недавно в дальнем углу завода. Там всегда было людно, наши там прятались. Когда уже не было никаких сил слушать шум компрессора и стук молотков, мы шли в сортир и валяли там дурака. В сортире было много кабинок, в каждой свое очко, если приходил капо, всегда можно было занять свободное и делать вид, что срешь.

В стене коридора было три оконца, которые выходили на улицу, на южную сторону. Из них был виден край собора, а также, во внутреннем дворе завода, столовая эсэсовцев, столовая мастеров и бункер, откуда брали картошку для немцев. Напротив эсэсовской столовой стоял огромный ящик для пищевых отходов, за которым мы постоянно наблюдали из окон сортира. Мы следили и за картофелехранилищем, но никто даже не думал пойти к нему, поскольку рядом с ним постоянно стоял заводской охранник. Из эсэсовской столовой пока ничего не выносили, в ящик для отходов пока еще не бросали ни сгнившую морковь, ни листья красной капусты.

К оконцу рядом пристроился один итальянец, худой, чернобородый. Он весь вытянулся, наблюдая за картофелехранилищем и ящиком для отходов. На улице, на склоне, спускавшемся к дороге, уже сидели двое наших, спрятавшись за бетономешалкой, тоже ждали.

Заводской охранник отошел от картофелехранилища и скрылся в бараке. Охраны не было. Те двое, что сидели за бетономешалкой, сразу вышли, они передвигались быстро, но не бежали, оглядывались по сторонам. Итальянец, стоявший рядом со мной, тоже исчез.

Мы наблюдали за операцией из своих окошек. Те двое уже миновали склон и шли вдоль барака, возвышавшегося прямо напротив нас, в нескольких метрах от бункера с картошкой. Итальянец как раз появился на склоне; чтобы как-то прикрыться, он тащил на голове деревянный ящик, куда бросил несколько железяк. Все было спокойно. Кругом никого.

Из столовой вышел эсэсовец. Двое первых сделали вид, будто ищут что-то на земле. Эсэсовец почти сразу вернулся в столовую, ничего не заметил.

Товарищи были уже рядом с бункером, прямо напротив барака. Теперь надо было действовать в открытую. Итальянец оставался поодаль, наблюдал.

Они бросились вперед бегом, не видя перед собой ничего, кроме бункера. Итальянец тоже был с ними. Из окошка было видно, как они, встав на карачки, разрывали землю, чтобы добраться до картошки. Время поджимало, было уже не до осторожности, кто угодно мог их заметить. Итальянец бросал картошку в свой ящик, двое первых набивали карманы, но они явно забыли об осторожности, это было безумие, три живые